Федеральное агентство по образованию
Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования
«НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ 
    ТОМСКИЙ ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ»

М.В. Иванова

ИЗ ИСТОРИИ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ В РОССИИ

(XVIII в.–1917 г.)

Рекомендовано в качестве учебного пособия 
Редакционно-издательским советом
Томского политехнического университета 

Издательство
Томского политехнического университета 
2010

УДК 930 (5)(075.8)
ББК Т1(2) + Т3(5) Я73
        
Иванова М.В.

    И 907 

Из истории востоковедения в России (XVIII в. – 1917 г.): учебное пособие / М.В. Иванова; Томский политехнический университет. − Томск: Изд-во Томского политехнического университета, 2010. – 105 с.

В учебном пособии рассматриваются основные этапы в развитии российского востоковедения (синологии, японоведении, корееведении) в период с XVIII в. по 1917 год. В нем анализируются изменения, которые происходили на каждом этапе в структуре научно-учебных заведений, состоянии источниковой базы, направлениях, тематике научных исследований, раскрываются достижения отечественных востоковедов, трудности, сопровождавшие становление и развитие научного востоковедения в России. В пособии рассматривается также заметный и признанный вклад российских ученых в мировую ориенталистику.
Пособие прежде всего предназначено для студентов, обучающихся по направлению «Зарубежное регионоведение». Но оно также может быть использовано и студентами, изучающими историю, в частности, историю культуры. 

	                                                                                        УДК 930 (5)(075.8)
                                                                                          ББК Т1(2) + Т3(5) Я73

Рецензенты:
Доктор исторических наук, профессор 
кафедры истории  и документоведения ТГУ
Куперт Ю.В.

Кандидат исторических наук, доцент 
кафедры отечественной истории и культурологии ТГПУ
Снегирева Л.И.

                                                                           © ГОУ ВПО «Томский политехнический
                                                                        университет», 2010
                                                          © Иванова М.В., 2010
                                                          © Оформление. Издательство Томского
                                                              политехнического университета, 2010
СОДЕРЖАНИЕ

Глава I. 
Введение к курсу «История востоковедения в России» ……………..4  

Глава II. 
Источники и характер сведений о Востоке в Древней Руси и Московском государстве…………………………………………………………9

Глава III. 
Востоковедение в России в XVIII в………………………………………21

Глава IV. 
Востоковедение в России в первой половине XIX в. …………………37

Глава V. 
Система востоковедных учреждений в России во второй половине XI–начале ХХ вв. …………………………………………………………….52

Глава VI. 
Востоковедные исследования в России во второй половине 
XIX–начале XX вв.…………………………………………………………65

Заключение …………………………………………………………….....100

Использованная литература ………………………………………....102

Глава I. 
Введение к курсу «История востоковедения в России»

Понятие «Восток». «История отечественного востоковедения»: предмет курса, источники, методы изучения.

Восток и в прошлом, и в настоящем – предмет интереса не только специалистов, политиков, но и многих людей, далеких от науки, политики. И интерес этот не случаен. Именно здесь возникли уникальные человеческие цивилизации древности. В настоящее время большая часть населения мира проживает в различных странах Востока, которые активно участвуют во всех процессах, развертывающихся на современном этапе развития человечества. Амбиции ряда стран Востока – предмет обеспокоенности мирового сообщества.
Для России интерес к этому региону имеет особое значение. Россия – тоже Восток. Россия – Евразия и в географическом, и в социо-культурном планах. Поэтому без понимания Востока нельзя понять историю Россию, ее цивилизационную сущность.
Восток, как известно, – понятие не только географическое. Это историко-культурное, социо-политическое явление, представляющее собой одновременно и некую цельность, и неоднородность.
Из восьми цивилизаций мира, которые, как правило, выделяются учеными, пять принято относить к восточным (исламскую, индуистскую, африканскую, китайско-конфуцианскую, японскую). Цельность этого мира определяется рядом общих черт. Они обычно противопоставляются понятию «Запад». Дихотомия «Восток-Запад» возникла уже в глубокой древности. И, соответственно, не сегодня возникло то, что принято называть востоковедением, или ориенталистикой (от лат. Orientalis – восточный).
Востоковедение – комплекс наук, изучающих как Восток в целом, так и отдельные его регионы и страны. В него входят  история, философия, культурология, демография, этнология, археология, политические, экономические, лингвистические, филологические науки, а также т.н. вспомогательные дисциплины, спектр которых также достаточно широк [21]. Из вспомогательных исторических дисциплин для востоковедения особую значимость имеют археография, палеография, эпиграфика, нумизматика, сфрагистика, геральдика, ономастика.
Палеография (от греч. – древний, пишу) – вспомогательная историческая дисциплина, которая исследует внешние признаки рукописных источников в их историческом развитии. Внешние признаки – это знаки письменности, особенности их графики, почерк, материалы, на которых написаны источники, орудия письма, украшения рукописей, краски, чернила, водяные знаки, клейма, штемпели, формат, переплет рукописей.
Палеография занимается изучением рукописей для получения ответа на вопрос, являются ли они подлинниками, или представляют списки, копии  подделки. Дело в том, что та или иная совокупность палеографических признаков всегда соответствует определенному историческому периоду. Так, подлинники XVIII в. не могут быть написаны стальным пером.
Археография – дисциплина, разрабатывающая правила и методы издания исторических источников. Археографы занимаются выявлением, отбором, транскрипцией и приемами передачи текстов, исследованием этих приемов в их сравнительно-историческом развитии, составлением научно-справочного аппарата, организацией публикации источников.
Нумизматика  изучает монетопроизводство, историю денежно-весовых систем и их обращения. Слово «нумизматика» имеет греческие и римские корни: греческая номизма (монета) – это один из эпитетов римской богини Юноны, при дворе которой был монетный двор. Монеты – оригинальный и важный исторический источник для разностороннего изучения экономической и политической истории народов, их материальной и духовной культуры. Принято считать, что первые монеты появились в Китае в XII в. до н.э., а затем – в начале VII в. в малоазийском государстве Лидия. Изучение монет  расширяет представления о торговых связях народов, товарно-денежных отношениях, решать проблемы исторической хронологии, метрологии. Являясь памятниками искусства мелкой пластики, монеты дают прекрасный материал для истории искусства. Изображения на монетах государственных и личных гербов для исследователей – «выход» на политическую и социальную историю.
Сфрагистика – дисциплина, основным объектом изучения которой являются печати. Задача сфрагистики – установление подлинности, авторства, датировки печатей, придающих юридическую силу документам, которые они скрепляют. В этом своем последнем качестве печати впервые появились в Древнем Востоке – в государствах Двуречья, Египте.  Сфрагистика имеет важное значение для исследования  различных государственных структур, а также искусства, так как печати, как и монеты, тоже относятся к искусству мелкой пластики. Понятие «печать» в современной сфрагистике распространяется как на штампы или матрицы, так и на оттиски, оставленные на различных материалах, – металлах, воске, сургуче, бумаге. 
Большую источниковедческую ценность для определения экономических, культурных, родственных связей, династических браков, демографических процессов внутри правящих классов, сословий, в том числе и коронованных особ, имеют гербы. Гербы – принадлежность различных субъектов – отдельных лиц, государств, городов, профессиональных корпораций. Изучением гербов занимается вспомогательная историческая дисциплина геральдика. Ее основная задача – атрибуция, т.е. определение субъектной принадлежности гербов.
Сфера метрологии – различные меры: длины, площади, объема, веса. Метрология изучает их в историческом развитии и взаимной связи. Как система конкретных связей метрология зародилась в глубокой древности, т.к. без измерений невозможно было строить жилища, изготовлять различные орудия труда, оружие и т.п. 
Историческая ономастика – это наука, которая изучает собственные имена. Она входит в науку о языках – лингвистику, поскольку исторические имена – это часть языка. Но закономерности развития собственных имен отличаются от развития имен нарицательных. Их изменения и развитие подчинены не только законам фонетики и морфологии, но и обусловлены общественным развитием. То есть сами собственные имена являются фактами истории, и их изучение с этой точки зрения – задача историка. Вместе с тем собственные имена – это и исторические источники, которые при соответствующем анализе могут дать дополнительный исторический материал. 
Существуют различные категории собственных имен и в соответствии с этим в ономастике выделяются топонимика (изучает географические названия), этнонимика (предмет ее внимания – названия этносов, народов), антропонимика (исследует личные имена) и т.д. 
Генеалогия – дисциплина, которая занимается изучением и составлением родословных, выяснением происхождения отдельных родов, семейств, лиц, выявлением их родственных связей, социального статуса и т.п. Генеалогия возникла из практических потребностей – для определения места того или иного лица на лестнице социальной иерархии, наследственного права (в области наследования имущества, власти), решения местнических споров и тяжб.
Перечень научных дисциплин, как основных, так и вспомогательных, востребованных востоковедением, не исчерпывается названными выше. Но он дает  достаточное представление о его комплексном характере и тех знаниях, которыми должны владеть востоковеды-исследователи.
Научное востоковедение зародилось в XVIII в., в первую очередь, в  странах, имевших колонии. Его возникновение и развитие отражало  не только реалии, связанные с сугубо научными процессами, но и реалии экономического и политического характера. Отсюда внутренняя противоречивость, свойственная востоковедению. К жизни оно было призвано внешнеполитическими и военными целями государств колонизаторов, но, развиваясь, разрушало концепции европоцентризма, формировало концепции уникальности всех человеческих культур, их взаимовлияния, разрушало идеи превосходства каких-либо культур и цивилизаций.
В востоковедении новейшего времени, как и во многих других областях научного знания, постепенно нарастала тенденция к его дифференциации. Она развертывалась в двух плоскостях: по линии наук (история, культура, литература и т.д.) и по регионоведческому, страноведческому основаниям.  Последняя проявлялась в том, что в востоковедении сложились как достаточно автономные такие его области, как синология, индология, санскритология, тюркология, османистика, иранистика, арабистика, семитология, тибетоведение, японоведение, африканистика и т.п.
Объектом курса «История востоковедения в России» является отечественная история изучения стран Востока. То есть нашим объектом будет не история тех или иных стран, а то, как в России, начиная с XVIII в., развертывалось их научное изучение. И в этом плане курс представляет часть историографии как особой научной дисциплины. 
Особенность курса – его ориентация не на отечественное востоковедение в целом, а на историю изучения в России  Восточной Азии, т.е. в основном на китаеведение, японоведение, корееведение. Эта особенность обусловлена восточноазиатской направленностью подготовки регионоведов в Томском политехническом университете.
Источниковую базу курса «История востоковедения в России» представляет тот же набор источников, который присущ историографии вообще.
Основой для нее являются, прежде всего, труды ученых, исследовавших все многообразие общественной жизни стран Восточной Азии.
Научные изыскания востоковедов (и не только их) всегда находились – и находятся – под влиянием различных философских, методологических концепций. Поэтому, наряду с трудами востоковедов, работы, отражающие эти концепции (Г. Гегеля, К. Маркса, М. Вебера,                     А.Д. Тойнби и др.), также относятся к разряду историографических источников.
Развитие исторической науки – это не безличностный процесс, т.к. в нем участвуют конкретные исследователи. Поэтому необходимо обращение к материалам, отражающим их жизнь и научное творчество. Такими материалами могут быть автобиографии, эпистолярное наследие самих ученых, воспоминания о них современников, как опубликованные, так и находящиеся в архивах.
Характер востоковедных исследований, их тематика, проблематика во многом зависят от имеющихся в распоряжении ученых источников. Например,  интенсивный интерес в XVIII–XIX вв.  к проблемам культурной, религиозной жизни древности и средневековья во многом определялся корпусом источников, накопленных к тому времени. Поэтому  историографические  работы требуют знания и анализа источниковой базы востоковедения в тот или иной периоды его развития.  
Источниковедческую ценность для исследования истории науки имеют и те отзывы, рецензии, которыми сопровождались публикации востоковедных научных трудов. Будучи по существу первыми историографическими работами, они, как и все последующие работы 
подобного рода, помимо всего прочего, дают  дополнительный материал для характеристики концептуально-методологического фона соответствующего периода. 
Обращение ко всему кругу историографических источников безусловно необходимо тем исследователям, которые ставят перед собой глубокие научно-исследовательские цели. Реализация научно-познавательного интереса позволяет обходиться суженным кругом источников.
Методы изучения истории востоковедения разнообразны. Оно предполагает использование как общенаучных методов (анализа, синтеза, индукции, дедукции и т.д.), так и специальных исторических – историко-сравнительного, историко-типологического, историко-генетичес-кого, историко-системного и т.д. Большой научно познавательный потенциал имеет применение в историографических исследованиях социально-психологического подхода, количественных методов. 
Курс «История востоковедения в России» позволяет проследить процесс развития востоковедной науки в нашей стране, выявить особенности каждого из этапов этого процесса. Последние определяются целым рядом факторов: общим уровнем мировой исторической науки и общественной мысли, объемом имеющихся источников и состоянием источниковедения, наличием исследовательских кадров, политической конъюнктурой, которая так или иначе оказывает влияние как на востоковедение в целом, так и на отдельные его составляющие.
                        
Вопросы и задания

1. Раскройте содержание положения: «востоковедение – это комплекс наук».
2. Назовите и охарактеризуйте вспомогательные научные  дисциплины, имеющие важное  значение для востоковедения.  
3. Назовите области востоковедения, выделяемые по страноведческому и регионоведческому основаниям.
4.  Охарактеризуйте источниковую базу курса «История востоковедения в России». Какие из источников наиболее значимы  для удовлетворения научно-познавательного интереса к данной теме?

Глава II.
Источники и характер сведений о Востоке в Древней Руси и Московском государстве

Накопление знаний о Востоке в Древней Руси. Расширение знаний о Востоке в Московском государстве.

Географическое положение Древнерусского  и  Московского государств на стыке Европы и Азии обусловливало их   разнообразные связи  с Востоком и, таким образом, способствовало накоплению знаний о нем. Характер и источники этих знаний на протяжении веков не оставались неизменными, претерпевали определенные изменения.
Общеизвестны связи дохристианской Руси с Византией, военные походы киевских князей на Царьград, их договоры с византийскими императорами. Договоры позволяют говорить о наличии торговли между Киевом и Константинополем. Так, уже в Х в. в столице Византии находились торговые колонии древнерусских людей, которые через Византию  проникали и в другие страны Востока.
Древнерусским людям был знаком не только путь «из варяг в греки». Они знали и другой путь на Восток – волжско-каспийский. В Волжской Болгарии также была колония русских (наряду с армянской, персидской, хорезмийской). Есть сведения, что в Волжской Болгарии в Х в. можно было встретить торговых людей из Индии. Свидетельство об этом оставил араб Ибн-Фаллан, путешествовавший по этим местам.
Древнерусские летописи оставили немало сведений об отношениях Руси с печенегами, половцами. Они, как и отношения с Византией, не носили исключительно военный характер. Договоры киевских князей с половецкими ханами нередко закреплялись брачными узами. Мир степей нашел отражение в таких исторических источниках, как «Слово о полку Игореве», в Галицко-Волынской летописи. В летопись даже была включена половецкая легенда о евшан-траве.
Потоки греческой литературы, хлынувшей на Русь после принятия христианства, приобщали ее жителей к древневосточной истории и мифологии.
На Руси были известны переводы «Иудейской войны» Иосифа Флавия, сочинения отцов христианской церкви, жития христианских подвижников. Роман «Александрия» содержал сведения о многих, вплоть до Индии, странах Востока. 
Тематика переводных сочинений выходила за рамки истории и религии. Так, в «Физиологе», очень популярном и имевшем много версий сочинении, рассказывалось о фауне Востока, его животных и птицах. Косма Индикополов (VI в.) на основе собственных впечатлений и описаний других авторов составил «Христианскую топографию». В ней давалось описание всего известного тогда мира. Она, например, знакомила русских читателей с внешним видом слонов, шакалов, буйволов, верблюдов. Но, кроме описания реальных представителей индийской флоры и фауны, были в «Топографии» и изображения фантастических существ.
Любимым чтением древнерусских людей была «Повесть о Варлааме и Иосафе». Перевод этого всемирно известного произведения был сделан в XII в. в Киеве. В каждой монастырской библиотеке имелось несколько списков «Повести». На Руси она называлась «Повесть о Варлааме пустыннике и Иосафе царевиче индийском».
В византийской литературе источникам сведений о Востоке были ветхозаветные предания, а также сообщения античных историков и географов. Эти сведения истолковывались в ней в соответствии с богословским мировоззрением. Так, информация о Фениксе-самосожигателе интерпретировалась в «Физиологе» как символ Христа, жертвовавшего собой во имя спасения людей. Географические сведения в «Христианской топографии» также использовались для обоснования библейских сюжетов и истин.
Судя по имеющимся источникам, были на Руси  переводы, хотя и редкие, с восточных языков. К ним относят «Повесть об Акире Премудром». Это перевод XI–XII вв. с сирийского, версия которого восходит к источнику из древней Месопотамии. Примерно в XII в. появился на Руси перевод с древнееврейского языка книги «Эсфирь».
Главной целью авторов переводных и оригинальных сочинений древнерусской литературы была пропаганда христианских ценностей.  Поэтому они были далеки от научного изучения Востока. Но даже трансформированная сквозь призму религиозных представлений историческая и географическая информация о Востоке способствовала накоплению на Руси определенных знаний об этом обширном регионе.
Представления о Востоке формировались у древнерусских людей не только по книгам. Свою лепту в этот процесс вносили русские воины,   купцы, которых судьба забрасывала и в разные страны Востока (они даже в Александрии бывали), а также  купцы с Востока – нередкие гости в землях Киевской Руси. 
Своеобразным источником знаний о Востоке после принятия христианства стали на Руси «хожения» паломников. Наиболее известным памятником такого рода было «Хожение Даниила», ставшее образцом для подобных сочинений   других странников. Игумен Даниил в 1104–1106 гг. странствовал по Палестине, жил 16 месяцев в Иерусалиме. В его «Хожении» описывались местные святыни, воспроизводились легенды и рассказы о всякого рода чудесах. Но в нем не было, например, сколько-нибудь обстоятельного описания хозяйственной, политической жизни Иерусалима. Хотя, живя в городе довольно продолжительное время, он не мог не получить каких-либо представлений о ней, как и знаний об архитектуре, топогафии города, быте его жителей.
Информационная ограниченность «Хожения» Даниила не случайна. Она связана с особенностями этого литературного жанра. Паломник не стремился узнать что-то новое. Его целью было посещение тех святых мест, о которых он уже знал. Соответственно, «хожение» странника предназначалось не для расширения мирских познаний, а для благочестивого чтения.
Обилие переводной литературы в Киевской Руси вызвало к жизни такое явление, как азбуковники. Это справочники, в которых содержались разъяснения отдельных восточных имен, событий, преданий из библейской литературы.
Информация, содержащаяся в переводной литературе, находила своеобразное отражение в оригинальных древнерусских произведениях.  
Наглядным примером влияния византийской хронологической и географической традиций на древнерусскую литературу является «Повесть временных лет». В ней, например, в полном соответствии с византийскими канонами, говорится о четырех великих реках (Тигре, Евфрате, Ниле, Фисоне), о народах, разошедшихся по земле после потопа.  Следует заметить, что летописец не ограничивается библейской информацией – к четырем река он прибавляет Волгу, а к традиционному библейскому списку народов – славян. События древнерусской истории преподносятся в летописи по ассоциации со священной историей. Так, Ольга предстает в ней как подобие эфиопской царицы, прибывшей к Соломону.
В литературных памятниках Древней Руси находили отражения и индийские мотивы. Прослеживаются они в таких произведениях, как «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона (до середины ХI в.), «О житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя руського» (XIV–XV вв.), «Сказание об Индии богатой» (XIII–XIV вв.). В них и в других произведениях древнерусской письменности в основном были представлены индийские сюжеты апостольского и раннехристианского периодов, а также индийский поход Александра Македонского. 
Требники, монастырские обиходники, торжественники содержали немало сведений об индийской медицине [13. С. 480–484]. Особенно много было их в древнерусских «врачевских» книгах – травниках и вертоградах. Позднее, с XVI в.,  широкую известность приобрел  «Благопрохладный Вертоград». В одном из его разделов – «О камениях» примерно четвертая часть  посвящалась камням из Индостана и прилегающих к нему островов.
Татаро-монгольский период в истории Руси открыл новую страницу в ее отношениях с Востоком. Иго, по общему признанию, оказало значительное влияние на быт, культурную, политическую, экономическую жизнь русских.
Сохранившиеся источники говорят о пребывании, нередко длительном, русских князей в Орде, об их путешествиях в далекие края. Так, есть сведения о суздальском князе Семене Дмитриевиче, служившем Темир-Аксакку (видимо, в Средней Азии). Множество русских невольников попадало в различные страны Востока. В китайских источниках есть сведения о русских, служивших в ханской гвардии и получивших земли за службу к северу от Пекина. Русские купцы вели активную восточную торговлю, чему способствовали широкие связи Орды с Востоком, вплоть до Индии (археологи находят в Поволжье золотые индийские монеты XIV  в.).
В период золотоордынского ига сохранялось  южное направление торговли с Востоком – через Причерноморье. Так,  в XIV в. русская колония была в Кафе (Феодосии). Как известно, Золотая Орда не посягала на духовную жизнь русских. Поэтому продолжались и церковные связи с Константинополем, поездки в Византию иерархов Русской православной церкви. В XIV–XV вв. появились новые греческие и латинские литературные переводы. Хотя, по признанию специалистов, принципиальных изменений в содержательном плане они не имели.
        Представления о Востоке, складывающиеся на основе книжной традиции, практических знаний находили своеобразное отражение в устном народном творчестве – былинах, сказках. В  них нередкими были упоминания о «хитрости Царяграда», «мудрости Иерусалима». Восток   в сознании древнерусского человека   неразрывно связывался 
с Индией – далекой и загадочной страной. Представления о ней формировались переводной, в основном византийской, литературой и устными сообщениями представителей тех восточных народов, с которыми Русь имела те или иные контакты.  В русских землях пользовалось популярностью «Сказание об Индийском царстве». Индийские сюжеты просматриваются в многочисленных вариантах былин о новгородском купце Садко, о Василии Буслаеве, в сказках о Еруслане Лазаревиче и т.д. Сказки и былины отражают сложившийся образ Индии как страны несметных сокровищ, сказочных диковинок, фантастических явлений природы. «Индия богатая» – устойчивый образ русских былин и сказок [6; 13. С. 476–479].
Возникшее в конце XV в. Московское государство сразу же взяло курс на установление официальных отношений как со своими  соседями, так и с дальними странами. Источники говорят о посольствах и миссиях, направляемых Москвой не только в страны Европы, но и в Крым, Иран, Османскую империю, Закавказье, Среднюю Азию. И, хотя источников, отражающих восточную политику Московского государство не слишком много, они позволяют сделать вывод об интересе Москвы к различным регионам Востока.
Овладение Волжским путем после присоединения Казанского и Астраханского ханств обеспечивало Московскому государству непосредственное общение со Средней Азией, давало выход к Закавказью. Усиление влияния России на Кавказе, который был центром ирано-турецких противоречий, стимулировало активность российско-иранских отношений. 
Московские власти проявляли интерес и к такой далекой стране, как Индия. Есть данные о намерении Ивана IV установить с ней торговые и дипломатические связи. К концу XVI–началу XVII вв. относится поездка купца Леонтия Юдина в Бухарское ханство и Индию. В 1646 г. в Индию было направлено посольство торгового человека казанца Никиты Сыроежкина и астраханца Василия Тушканова. Это посольство не состоялось, так как шах Ирана Аббас отказался пропустить его через свою территорию. Та же участь постигла и вторую миссию – Р.Н. Пушникова и И.Н. Деревенского в 1651 г. Царь Алексей Михайлович, понимая, что через Иран пути в Индию нет, обдумывал морской вариант для установления  с ней.
По имеющимся сведениям, и Индия проявляла интерес к далекому северному государству. Так, в Никоновской летописи сообщается об индийском посольстве, прибывшем в Москву в 1532 г. Однако Василий III, не имея какой-либо информации о великом завоевателе Индии Бабуре, по свидетельству летописи, «в братстве к нему не приказывал», но при этом ничего не имел, «чтоб люди промеж их ездили» [14. С. 24]. И, несмотря на то, что постоянные официальные отношения России и Индии в XVI–XVII вв. установить не удалось, торговые контакты между ними существовали.
Центром проживания индийских купцов в России была Астрахань – до 1673 г. там находился индийский двор. Из Астрахани индийские торговые люди, несмотря на запреты, выезжали с товарами
 в Нижний Новгород, Саратов, Ярославль. Были индийские лавки и в Москве. Важно заметить, что в России индусы пользовались свободой вероисповедания – соблюдали свои религиозные обряды, кремировали покойников, поклонялись своим богам в святилище, построенном в 1642 г. в индийском дворе с разрешения российских властей. Индийская колония в России по численности превосходила прочие, т.е. колонии в Кабуле, Шемахе, Баку, Бухаре и т.д. [13. С. 490–491]. 
Очень противоречивыми были в  XVI–XVII вв. отношения России с Османской империей. Дружественные связи с ней пытался установить Василий III, который послал в Стамбул В.А. Коробова, чтобы договориться о взаимной торговле и уладить крымскую проблему. Иван IV для восстановления мирных отношений со Стамбулом после похода турок на Астрахань в 1569 г. также направлял своего посла в Османскую империю. И в XVII в. Москва и Стамбул часто обменивались посольствами. Но и в XVI в., и в XVII в. отношения между двумя странами продолжали оставаться напряженными, сопровождались войнами.
В XVI–XVII вв. появилось еще одно направление связей России с Востоком. Русские землепроходцы приблизились к монголо-ойратским владениями и границам Китая.
Китай среди стран Востока для Руси, России далеко не сразу стал объектом внешнего взаимодействия. Долгое время понятия «Восток», «восточный вопрос» в отечественной общественной мысли ассоциировались прежде всего с Ближним Востоком, Кавказом, Средней Азией.
 Когда появились первые сведения о Китае на Руси, сказать трудно. Скорее всего, это связано с торговлей через сопредельные с Русью страны по Великому шелковому пути. Первые документированные упоминания о русских в Китае относятся к золотоордынскому периоду. Русские, угоняемые в рабство, оказывались в различных странах, в том числе и Китае. В китайских источниках 1330 г. есть информация о так называемом «русском полку» в составе столичной гвардии в Пекине. В русских летописях упоминание о Китае как государстве, покоренном монголами, появляется в XIV в. Освобождение Руси и Китая от монголов происходило примерно в одно и то же время. Но Россия и Китай вновь отдалились друг от друга на сотни лет. Сведения о Китае проникали в Россию эпизодически, в основном через другие страны. Информация, хотя и скупая, содержалась в «Хожениии» Афанасия Никитина.
С началом освоения Сибири и Дальнего Востока интерес к установлению контактов с Китаем в нашей стране возрос. Первая попытка отправить посольство в Монголию и «Китайское царство» была предпринята при В.И. Шуйском.
В 1618 г. в Пекин отправился отряд, который возглавил томский казак И. Петлин. Несмотря на неудачу – миссия не привела к установлению прямых отношений с Китаем, – она способствовала распространению знаний о странах Восточной Азии в России.
Закрепление России на Дальнем Востоке во второй половине XVII в. привело к тому, что Россия и Цинская империя (начало ей было положено завоеванием Китая маньчжурами в 1644 г.) вошли в территориальное соприкосновение. Русские оказывали активное сопротивление продвижению маньчжурских отрядов в Приамурье.
Правительство видело выход из этой ситуации в установлении равноправных межгосударственных отношений и развитии торговых  связей, в урегулировании территориальных проблем. С этой целью в Пекин направлялись посольства Ф. Байкова (1656 г.), И. Перфильева (1660 г.), Н. Спафария (1676 г.).  
Активная восточная политика Московского государства шла рука об руку с процессом накопления знаний о странах этого региона. Политика, с одной стороны, была стимулом для его интенсификации, с другой, – создавала новые политические возможности.
Важным источником знаний о Востоке и в московский период нашей отечественной истории была литература. Большим вниманием переводчиков  в XV–XVII вв. пользовались хронографы. Они представляли собой жанр исторической литературы, освещающей события всемирной истории. Например, в «Хронографе» 1512 г. история излагалась от сотворения мира, описывались Персидское и Ассирийсое царства, походы А. Македонского. Особое внимание в нем уделялось «началу царства христианских царей». В 1584 г. в Посольском приказе была переведена «Всемирная хроника» Марцина Бельского, содержавшая описание всего того, что знали в Западной Европе о странах Востока в начале XVI в.
Все более энциклопедический характер приобретали в это время и азбуковники.
Большой известностью пользовалась «Повесть о Еруслане Лазаревиче» – произведение сказочно-авантюрного жанра. Ранние списки «Повести» датированы 1640-ми годами. Происхождение ее спорно. В качестве источника называются поэма «Шах-наме» персидского поэта X–XI вв. Фирдоуси, древнейшие восточные предания о богатыре Рустаме. «Повесть» активно тиражировалась в России вплоть до начала XX в.,  была основой многих народных книг, лубочных картин. 
Обращает на себя внимание то, что в переводах сочинений западных авторов заметное место занимали труды об Османской империи.  Это, безусловно,  обусловливалось потребностями практической российской дипломатии.
Известны как переводные, так и собственные сочинения М. Грека, имевшие полемический антимусульманский характер («Прение христианина с сарациным», «Слово обличительное на агарянскую прелесть и умыслившего ее скверного пса Моамеда»).

       Максим Грек (в миру Михаил Триволис) (ок. 1470–1555/1556) приехал в Россию по приглашению Василия III. Родом М. Грек из аристократической греческой семьи. В Италии он побывал во многих культурных центрах,  стал монахом, перебравшись в Афон,  постригся в монахи православного Ватопедского монастыря под именем Максима. В России его привлекли к переводу богословских книг. На церковных соборах 1525 г. и 1535 г. М. Грек был осужден – ему инкриминировались еретизм, тайные сношения с Турцией. В заточении ему запрещали читать, писать. Переводческая деятельность М. Грека возобновилась в 1540-х гг. Видное место в наследии М. Грека занимала богословская полемика. Им написана целая «обличительная» энциклопедия, в которую вошли сочинения, направленные против иудаизма, ислама, «армянского зловерия», «люторы». Еще при жизни М. Грек почитался святым. Как общерусский святой он был канонизирован на поместном соборе РПЦ в 1988 г. Ученые насчитывают более 350 произведений М. Грека.
«Турецкая» тема входила и в светскую литературу. Примером тому является  сочинение И. Пересветова о Магмат-салтане.  И. Пересветов был выходцем из Литовской Руси. В Московском государстве он оказался в 1538 г. До этого ему пришлось сначала служить трансильванскому воеводе Заполе, затем сражаться против него, пребывать при молдавском господаре Петре IV – вассале турецкого султана. В «Сказании о Магмет-салтане» И. Пересветов развивал свою концепцию государственной власти, проявляя при этом явную осведомленность о турецких порядках.
В ряду литературных памятников с описанием Востока особое место занимает «Хожение за три моря» А. Никитина. А. Никитин (умер в 1476 г.) – тверской купец. Волею обстоятельств он оказался в
 Индии. В чисто коммерческом плане его путешествие не было удачным. Но, будучи человеком наблюдательным, он в своем «Хожении» запечатлел картины нравов, быта населения Индии, дал информацию о богатствах этой страны, товарах, ценах на них. Повествование об Индии имеет в целом реалистический характер, так как основывается на личном опыте путешественника. Но в нем есть и пересказы индийских легенд об обезьяньем царстве, таинственной птице гукук и т.п., имеющие фантастический характер.
        «Хожение» дошло до нас в двух изводах конца XV в. – в летописном и Троицком (Ермолинском) сборнике. По жанру «Хожение за три моря» напоминает традиционные «паломники». Но его география – не святые места, а иноверческая Индия. В изложении А. Никитина преобладают мирские интересы. Религиозная тема, постоянно звучащая в его сочинении, связана с мотивом тоски по родине (А. Никитин странствовал по Индии около трех лет). В Россию А. Никитин вернулся спустя шесть лет после начала своего путешествия и умер по пути в Тверь.
Непосредственное знакомство с восточной литературой и в московский период проследить достаточно трудно. В одном из документов XVI в. упоминается, например,  арабская книга «Всего мира мудрость», написанная «персидским письмом». Но примеры подобного рода имеют единичный характер.
Влияние восточной литературы, как и в предыдущий период, проявлялось более всего в устной словесности. Известны сказания о Еруслане Лазаревиче, которые в XVI в. складывались в казачьей среде. В них, по мнению исследователей, угадываются черты тюркского эпоса, корни которого восходят к иранской традиции о Рустаме.
Литературные памятники, оставаясь важным источником информации о странах Востока, дополнялись в Московском государстве документальными источниками Посольского приказа. Это учреждение, с момента своего образования, стало целенаправленно собирать материалы обо всех государствах.
В документах приказа отражались рассказы приехавших в Россию торговцев, сведения от лиц, постоянно проживавших в других странах. Значительную и особо важную информацию добывали посольства. Для послов, отправлявшихся в те или иные страны, составлялись инструкции. Члены посольств должны были вести записи для последующего предоставлениях их в Посольский приказ. «Статейные списки» послов, содержавшие описание увиденного и услышанного, собирались «в дела»  –  крымское, турецкое и др. Авторы «статейных списков» много внимания уделяли церемониалу – приему послов, его формальностям. На основе этой информации в приказе разрабатывались правила обращения к государям других стран, в том числе и к восточным.
Большую информационную ценность представляла «Роспись», составленная И. Петлиным. Она содержала уникальные для того времени сведения о Китае и сопредельных странах. Не случайно, что ее текст был переведен на все европейские языки: английский (1625 г.), немецкий (1628 г.), французский, шведский, датский, голландский, латынь. «Роспись» активно использовалась в Европе теми, кто интересовался развитием связей с Китаем. В России же она была доступна лишь ограниченному кругу лиц, считалась секретной.
Расширению знаний о Китае способствовала и миссия Ф.И. Байкова. Он составил описание северных районов Цинской империи, дал характеристику их политического и экономического положения. «Статейный список» Ф.И. Байкова,  переведенный на европейские языки, был широко известен в Европе. В России он увидел свет только в            1755 г. 
       Н. Спафарий по результатам своей поездки в Китай написал обширную книгу «Описание первой части Вселенной… в ней же стоит Китайское государство» с подробным описанием областей Китая, которые он смог посетить. Кроме того, в книге была информация о южной части этой страны, а также о Японии, Корее. Значительная часть этой информации  была предоставлена Н. Спафарию иезуитами. Использовались им и литературные источники.
	По мнению исследователей, книга Н. Спафария по богатству содержания не имела себе равных в мировой науке того времени. Но при этом признается, что описание и Китая у Н. Спафария уступает чисто документальному изложению Ф. Байкова. Труд Н. Спафария был также широко известен в Европе и внес важный вклад в изучение Дальнего Востока.
На основе собранный посольствами и миссиями информации в России в XVII в. складывался определенный образ Китая как страны большой, богатой, земледельческой, с трудолюбивым, не пьянствующим населением. Появились и первые описания Цинской империи. Таким была составленная в 1669 г. Тобольским воеводой П.И. Годуновым «Ведомость о Китайской земле и о глубокой Индии». Ее основу  составляли отчеты о поездке в Китай И. Перфильева и С. Аблина (она относится к 1660 г.), а также информация, полученная от бухарцев, калмыков, посещавших Китай.
Как известно, до 1589 г. РПЦ была частью Константинопольской патриархии и силу этого сохраняла церковные связи с Константинополем. Инструкции посольствам, отправлявшимся туда, 
нередко выходили за рамки чисто церковной жизни. Например, послам давался наказ «как бы нечаянно поговорить» с патриархом о политической ситуации в Османской империи.
Официальные царские поручения давались также некоторым паломникам в Святую землю. Количество их после падения Византийской империи значительно сократилось. Интересное описание своего путешествия в Стамбул, Иерусалим, Египет (1558–1561 гг.) оставил Василий Позняков (впоследствии оно было приписано Трифону Коробейникову). Особенность этого сочинения заключалась в том, что в нем присутствовали не только описания святых мест, но и отмечались детали быта, хозяйственной жизни, приход в Египет кораблей из Индии, говорилось о системе водоснабжения в Иерусалиме.
Существенную информацию получали в Посольском приказе от пленников, которые возвращались на родину.
Будучи заинтересованным в получении как можно более широкой информации, Посольский приказ инициировал перевод сочинений некоторых западных авторов, в том числе и тех, о которых шла речь выше. 
Судя по имеющимся документам, в Посольском приказе был штат толмачей, или переводчиков. В качестве таковых на службу, как правило, принимались иностранцы.
 Отражением новых государственных задач стало составление в XVI–XVII вв. карт. Так,  И. Петлиным был составлен «Чертеж Китайского государства». Создавались карты стратегических дорог между Москвой и Крымом, торговых путей в юго-восточном направлении, причем не только в границах самого Русского государства, но и за его пределами.
Степень интереса Посольского приказа к тем или иным странам Востока определялась тем местом, которое они занимали во внешнеполитической стратегии государства. Конечно, «дела крымские, турецкие», формировавшиеся в Посольском приказе, выделялись своим большим объемом, по сравнению с другими «делами». В XVII в. начал активно пополняться китайский архив этого ведомства. В нем же сосредотачивалась информация и о других восточноазиатских странах. Так, в  XVII в. в поле зрения России в контексте именно российско-китайских связей попала Корея.  Более ранних сведений о Корее, корейцах в России до того времени практически не было.
Первоначальная информация о Японии поступала в Россию в XVII в. также из Китая. Первым свидетельством о Японии в русской литературе стала глава «О Иапонии или Японском острове» в «Космографии 1670 г.». Источником сведений о Японии было описание Петра Монтануса. В главе содержались сведения о географическом положении Японии, климате, флоре, фауне, обычаях, занятиях населения, упоминались отдельные города.
«Космография», полный список которой был завершен в Холмогорском монастыре близ Архангельска в 1670 г., побудила власти дать специальное задание Н. Спафарию – составить полное описание Японии. Задание это он выполнил. Глава «Описание славного и великого острова Японского и что при нем обретается» в его «Описании первой части Вселенной…» опиралась на европейские переводы, китайские источники, сочинения западных авторов, карты – как китайские, так и составленные иезуитами. Данные Н. Спафария о Японии отличались большей достоверностью, по сравнению с имевшимися ранее.  В конце XVII в. Япония была нанесена на географические карты С. Полякова (1673 г.), И. Идеса (1695 г.), С. Ремезова (1699–1700 гг.).
                                       
                                              XXX
Государственные интересы Киевской Руси, Московского государства требовали знаний о других странах и народах, в том числе и восточных. Эта потребность явно усилилась в московский период нашей истории. Информация о странах и народах Востока добывалась  разными путями, имела разнообразные источники. В основном это были литература преимущественно религиозного характера. В Московском государстве  характер информации о странах Востока претерпел заметные изменения – литературные источники начали пополняться источниками явно практического характера. Последние стали целенаправленно собираться и накапливаться в Посольском приказе. Тем не менее, и в Московском государстве ощущались недостаточность и неудовлетворенность накопленным материалом, ограниченность самих способов получения информации, и, таким образом, зрело понимание необходимости планомерного, систематического изучения Востока, подготовки знатоков восточных языков.

Вопросы и задания

1. Каковы основные источники, пути накопления знаний и формирования представлений о Востоке в Древнерусском   государстве?
2. Сравните источники и пути накопления знаний в Древнерусском и Московском государствах и ответьте на вопрос: что нового появилось в этом плане в Московском государстве?
3. Назовите отечественные литературные и фольклорные памятники, так или иначе отражающие представления россиян о Востоке. Проиллюстрируйте это отражение на примере одного из памятников.   

Глава III.
Востоковедение в России в XVIII в.

Эпоха Петра I и отечественное востоковедение. Новые подходы к изучению Востока. Российское востоковедение при преемниках Петра I. Достижения, проблемы, трудности в развитии востоковедения в XVIII в.

К началу XVIII в. в России было накоплено немало  сведений об азиатских странах Востока.  В основном они имели географический и этнографический характер. В XVIII в.  интерес русских к Востоку возрос, что обусловливалось целым рядом факторов.
 В XVIII в. к России были присоединены территории северного Кавказа, Причерноморья, Крыма. Эти территориальные приращения привели к обострению отношений России с Османской империей, Ираном и, таким образом, к возникновению т.н. «восточного вопроса».
Активное освоение Сибири и Дальнего Востока требовали урегулирования отношений с восточноазиатскими соседями России, прежде всего, с Китаем, Японией.
Все это диктовало необходимость расширения и углубления знаний о Востоке, его всестороннего изучения. Последнее же было возможно только при новых подходах к решению этой задачи. Их выработка, формирование – характерная черта петровской эпохи.
В 1718 г. была учреждена Коллегия иностранных дел (КИД). В ряде восточных государств появились постоянные российские консульства и посольства. В 1720 г. в штат Коллегии  введена «экспедиция турецкого и других восточных языков». Донесения послов, руководителей различных миссий, отличавшиеся в силу их происхождения значительной достоверностью, продолжали оставаться важным источником изучения Востока.
При Петре I было положено начало систематической подготовки переводчиков с восточных языков. Ранее в качестве таковых использовались либо лица, овладевшие ими по собственной инициативе, в силу определенных жизненных обстоятельств, либо приглашаемые иностранцы, знавшие языки.
18 июня 1700 г. Петр I подписал указ, который предписывал организовать обучение молодых людей «китайскому и мунгальскому» языкам с тем, чтобы они, изучив их, познавали веру носителей этих языков (по указу – «суеверие») и могли привести китайцев, монголов, народы Сибири в «веру христианскую» и способствовали таким образом политическим и торговым интересам России [14. С. 40].
16  апреля 1702 г. Петр I еще одним своим указом приказывал использовать японца Денбея, который оказался в России в результате кораблекрушения, в качестве учителя японского языка (после овладения им русского языка).
Указы Петра I от 18 июня 1700 г. и 16 апреля 1702 г. положили начало целенаправленной подготовке в России переводчиков с восточных языков. Обучение русских  персидскому, арабскому, турецкому, еврейскому, сирийскому, калмыцкому языкам,  осуществлялось и при российских резиденциях в странах Востока.
Одной из конкретных форм реализации указа Петра I от 18 июня 1700 г. стала Российская духовная миссия в Пекине. Начало деятельности русской православной церкви в Китае было положено в 1715 г. Попавшие в плен к китайцам защитники русской крепости Албазин обратились к Петру I с просьбой прислать православного пастыря. Российские власти получили разрешение на это китайского императора, и в 1715 г. православная миссия во главе с архимандритом Илларионом отправилась в Пекин. После смерти Иллариона состоялась и вторая миссия. Правовой статус миссии был прописан в Кяхтинском договоре в 1728 г. Основными направлениями деятельности миссии устанавливались  1) проповедь православия (среди православных); 2) выполнение поручений дипломатического характера; 3) изучение Китая как в научных, так и практических целях.
Дипломатическую функцию Пекинская духовная миссия (ПДМ) утратила в 1864 г. Всего с начала XVIII в. и до 1954 г. состоялось 20 миссий. В 1954 г. ПДМ была официально упразднена, а ее территория передана Посольству СССР в КНР. В 1957 г. Синод РПЦ принял решение о даровании Китайской православной церкви статуса автономной.

При Петре I на государственный уровень поднималось и  изучение регионов России – Прикаспия, Поволжья, Сибири, Дальнего Востока. Материалы научных экспедиций, работавших в этих регионах,  содержали немало ценных сведений и о восточных соседях России.
Так, в 1719 г. Петр I составил инструкцию геодезистам Ивану Евреинову и Федору Лужину, которые отправлялись на Камчатку. В числе материалов, привезенных И. Евреиновым, были и сведения о Японских островах. Но одно из заданий, данное геодезистам императором, – найти ответ на вопрос, соединяется ли северо-восточная Азия с Америкой, – им решить не удалось.  Она была переадресована В. Берингу, экспедицию которого Петр I организовал незадолго до своей смерти.
В 1718 г. по указу Петра I в Сибирь была отправлена экспедиция под руководством Д.Г. Мессершмидта.  Маршруты этой экспедиции, продолжавшейся семь лет, проходили через Западную Сибирь, Даурию, Монголию. Помимо этнографического, географического, археологического материала, Д.Г. Мессершмидт собрал лингвистические образцы 20 «сибирских наречий», в том числе маньчжурского, монгольского, тибетского, а также восточные рукописи.
В 1716–1719 гг. опять-таки по повелению Петра I в России появились три географических сочинения, содержавшие сведения востоковедного характера. Это были переводы с немецкого и латинского языков. Одно из этих сочинений – «География генеральная» Б. Варена (1622–1650). Более 100 лет «География» Б. Варена использовалась в качестве учебного пособия в различных странах. В Англии она была издана под редакцией Ньютона. Труд Б. Варена отражал географические представления того времени. В нем, в частности, содержался перечень городов и стран Востока: «Александрия египетская», «Бенгалы индийская», «Зейлон остров», «Гоа индийская» и т.п.  
При Петре I в России появился первый общедоступный музей антропологии и этнографии, получивший название Кунсткамеры              (1714 г.). Созданный с целью распространения в стране просвещения, музей оставил заметный след в истории отечественного востоковедения. Местным властям указами 1717–1721 гг. предписывалось передавать в Кунсткамеру «старые подписи на каменьях, железе или меди или какое старое и необыкновенное оружие, посуду и прочее, что зело старо и необыкновенно», в том числе предметы быта малоизвестных народов, а также изготовлять копии рукописей, составлять описания этнографических и эпиграфических памятников [14. С. 49–50]. Таким образом, в Кунсткамере и созданной при ней библиотеке с момента их создания стали накапливаться монгольские, тангутские, тибетские, японские рукописи, монеты, другие предметы восточного происхождения.
В 1724 г. Петром I был подписан указ о создании в Санкт-Петербурге Академии наук (открытие ее состоялось в 1725 г. уже после смерти императора). Это научное учреждение сыграло достойную роль и в развитии востоковедения. В академическое ведомство перешли Кунсткамера и ее библиотека с их восточными фондами. В академической типографии, организованной в 1720-х гг., печатались труды и по восточной тематике. Научные академические экспедиции – это особая страница не только в истории отечественного востоковедения, но мирового. При Академии наук в XVIII в. работали школы с преподаванием восточных языков.
Эти и другие мероприятия Петра I обусловливали новый качественный уровень отечественного востоковедения. Оно, во-первых, становилось частью государственной политики. А это значит, что изучение Востока превращалось в целенаправленный процесс овладения знаниями о нем. Он включал в себя создание школ, Академии наук, организацию научных экспедиций с заранее поставленными целями, попытки плановой подготовки знатоков восточных языков, создание государственного собрания восточных памятников.
Во-вторых, происходил переход от сугубо практического востоковедения к научному. Это нашло отражение в появлении таких дисциплин, как палеография, эпиграфика, топонимика, в обработке разнообразных памятников восточного происхождения, в появлении первых научных трудов российских авторов.
В ряду последних достоин упоминания Василий Никитич Татищев (1685–1750).

В.Н. Татищев (1686–1750) – выходец из княжеского рода. Прошел военную карьеру от рядового до поручика. Участвовал в Азовском походе, Семилетней войне, осаде Нарвы, Полтавской битве. Был замечен Петром I, неоднократно выезжал с его поручениями в Польшу, Германию. В 1722–1723 гг. руководил горными работами на Урале. В 1724–1726 гг. находился в Швеции, где знакомился с постановкой горного, монетного, картографического дела. Служил в Московском монетном дворе, управлял Уральским краем, Оренбургской экспедицией, Калмыцкой комиссией (она занималась урегулированием отношений между российскими властями и калмыками), был губернатором Астраханского края.

Он автор «Истории Российской с самых древнейших времен».   «История»  В.Н. Татищева – это первый опыт написания систематизированной истории России. Определенное место в ней заняли вопросы, связанные с Востоком.  В.Н. Татищев знал несколько восточных языков. В 1793 г. был опубликован составленный им «Лексикон Российский исторический, географический, политический и гражданский». Он представлял собой толковый словарь ориентализмов в  русском языке. В Самаре В.Н. Татищев организовал татаро-калмыцкую школу. Помимо обучения языкам, в ней проводилась работа по сбору лингвистических материалов, переводу восточных сочинений, составлению русско-татарско-калмыцкого словаря. Во второй части опубликованной в 1739 г. книги «Россия, или как ныне зовут, Россиа» В.Н. Татищев дал характеристику азиатской части страны, в том числе остовов Новая Земля, Вайгач, Чукотский близ Чукотского мыса, Парамушир и др.
Заметный след в  востоковедении петровской эпохи оставил             Д.К. Кантемир – молдавский князь, советник Петра I по вопросам Востока (с 1714 г.), сенатор (с 1721 г.). Он знал несколько восточных языков: арабский, персидский, турецкий. Среди его работ научный интерес представляют  «Книга Систима, или состояние мухамеданския религии», «Возвышение и падение дома Османов». В «Книге Систима…» рассматривался ислам как политическая система, влияющая на жизнь и историю общества. Опубликованная в 1722 г., она быстро разошлась, т.к. пользовалась большим спросом у читателей. Для публикации книги потребовались два петровских указа, потому что Синод всячески препятствовал появлению этого сочинения.
Во время Персидского похода Д.К. Кантемир содействовал тому, чтобы были приняты меры по сохранению развалин древнего города Булгар. В частности, с его подачи по распоряжению императора были скопированы, а затем и переведены на русский язык 50 арабских, татарских и армянских «гробных» надписей. Эта работа позднее была названа «едва ли не первым трудом в России, вызванным не практическою нуждою, а ученою любознательностию».
В постпетровские времена отмеченные выше характеристики отечественного востоковедения получили дальнейшее развитие.
На 1733–1743 гг. приходится Великая Северная экспедиция – самая масштабная в истории. Ее составляющими были 1-ый сухопутный (академический) отряд) и морские экспедиции (В.М. Прончищев, Д.Я. Лаптев, В. Беринг и др.). Академический отряд представляли такие ученые, как  Г.Ф. Миллер, И.Г. Гмелин, Г.В. Стеллер, С.П. Крашенниников.
Вторая волна академических экспедиций пришлась на 1768–1774 гг. Ее участниками были П.С. Паллас, И.Г. Лепехин, С.-Г. Гмелин, И.Г. Георги, Н. Рычков, И.П. Фальк.
Значение научных экспедиций XVIII в. для изучения Азиатской части России трудно переоценить. Были проведены значительные геодезические и гидрографические исследования. Собраны колоссальные сведения по истории, этнографии, экономике региона, его флоре и фауне. Проведено картографирование почти всего побережья Северного Ледовитого океана – от Архангельска до Чукотки. Составлены уточненные карты Камчатского, Охотского побережья, Курильских островов, новые карты Алеутских и Командорских островов. Таким образом, произошло, по существу, второе открытие Сибири. 
Но значение академических экспедиций выходит за его рамки. Одной из самых заметных фигур Великой Северной экспедиции был Герард Фридрих (Федор Иванович) Миллер (1705–1783). В его обязанности входил сбор материалов как  по истории России  в целом, так и ее регионов. В Сибири Миллер провел десять лет. Его главный научный труд – «Описание Сибирского царства и всех произошедших в нем дел от начала, а особливо от покорения его Российской державе, по сии времена». Научную значимость этого труда во многом определяет его богатейшая источниковая база. «Описание Сибирского царства…» представляет интерес и для востоковедения. Во-первых, потому, что Г.-Ф. Миллер описал в нем  многие коренные народы Сибири. Во-вторых, – использовал при этом восточные источники, переведенные другими исследователями, в том числе с китайского и маньчжурского языков. В других сочинениях Г.-Ф. Миллера есть данные о путешествиях русских в Китай, об обнаруженных в Сибири «тангутских письменах».
В течение восьми лет (с 1739 г.) находился в экспедиции под началом В. Беринга И.-Э. Фишер. Будучи по образованию филологом, он уделил особое внимание накоплению лексических образцов и других сведений о языках татар, монголов. Рукопись  подготовленного И.-Э. Фишером лексического словаря вызвала большой интерес у ученых Геттингенского университета.
Велик вклад в востоковедение П.-С. Палласа (1741–1811) – руководителя научной академической экспедиции 1768–1774 гг. Основной труд П.-С. Палласа – его путевой дневник. В него вошли обстоятельные этнографические характеристики монголов, татар, киргизов, китайцев и др. Записи дополнялись рисунками. Кроме того, ученый подготовил и издал «Собрание исторических сведений о монгольских народах».
В историю отечественного востоковедения прочно вписано имя И.И. Лепехина (1740–1802). Он известен как первый переводчик и издатель восточных надписей, обнаруженных среди развалин города Булгара.
И. Иериг (ум. В 1795), участник научных поездок по Сибири во второй половине  XVIII  в.,  владел калмыцким (монгольским) языком. Поэтому он занимался изучением подлинных литературных памятников монголов. Интересовался он и тибетскими документами и сочинениями, готовил их перевод на русский язык. Особенно ценной была деятельность И. Иерига по сбору монгольских рукописей и ксилографов.
Как видно, материалы научных экспедиций XVIII в., работавших в разных регионах России, содержали немало информации не только о восточных народах империи, но и сопредельных с ней стран.
Результатом целенаправленных действий по пополнению фондов Кунсткамеры и академической библиотеки стало превращение их в хранилища, которые  по количеству и по содержанию восточных коллекций не уступали подобным хранилищам в Западной Европе. В академических фондах  имелись ценнейшие предметы восточного быта, археологические находки, богатая этнографическая коллекция, богатейшее нумизматическое собрание, словари, грамматики, монгольские, тибетские и пр. рукописи, книги. 
В коллекции Кунсткамеры были, например, такие экспонаты, как «блюдо с татарским письмом», японское зеркало, индийские драгоценности, культовые принадлежности,  утварь, украшения, найденные во время археологических раскопок. Особым богатством отличалась этнографическая коллекция, посвященная практически всем восточным народам. 
Гордостью Кунстамеры было нумизматическое собрание. О масштабах и ценности этой коллекции можно судить по работе, проделанной Г.-Я. Кером.

Георг Якоб (Яков) Кер (1692–1740) получил образование в Лейпциге. Там же он опубликовал ряд работ по восточным монетам, которые сделали его известным специалистом в этой области. В 1731 г. Г.-Я. Кер был приглашен в Россию для разбора академического собрания «ориентальных» монет и медалей, чем он и начал заниматься с 1735 г. Кроме того, Г.-Я. Кер преподавал в Славяно-греко-латинской академии, занимал должность переводчика арабско-персидского и турецкого языков в Коллегии иностранных дел. Научные исследования Г.-Я. Кера не ограничивались нумизматикой – их тематика была весьма разнообразной. Г.-Я. Кер собрал выдающуюся по тем временам библиотеку (в основном она состояла из книг об Османской империи, Иране, арабских странах), а также коллекцию рукописных источников, монет, медалей. Г.-Я. Кер впервые высказал мысль о необходимости создания в России специальной «академии восточных наук и языков». Проект такой академии он составил в 1833 г. По мнению исследователей, этот документ можно считать первой работой по истории отечественного востоковедения, поскольку в нем  подводились определенные итоги его развития к 1730-м гг. 

Г.-Я. Кер, разобрал, атрибутировал, систематизировал 4 тыс. «куфических и джучидских» монет и составил их двухтомный (!!!) каталог. Каталог считается первым и единственным за все XVIII-ое столетие серьезным трудом в этой области, а Г.Я. Кер – основоположником восточной нумизматики в России.
В конце 1747 г. часть экспонатов  музея была уничтожена в результате пожара. Но экспедиции второй половины XVIII в. восстановили и приумножили эти потери.
Богатым хранилищем восточных книг и рукописей в России была Библиотека Академии наук. Ее первоначальные фонды составили книжные собрания библиотеки Кунсткамеры, книги, привезенные из Москвы и Риги, а также из личной библиотеки Петра I.  В дальнейшем пополнение Библиотеки происходило разными путями.  Книги, рукописи покупались у частных лиц, получались по книгообмену из-за рубежа, а также в качестве дара от коллекционеров и дипломатов. Важно заметить, что поиск рукописей и книг носил планомерный характер, велся по заранее составленным учеными спискам.
В 1776 г. был издан каталог собраний Библиотеки и Кунсткамеры, который отразил значительный объем и разнообразный характер книг и рукописей по Востоку, сосредоточенных в этих хранилищах. Кроме того, в Библиотеке оседали материалы сотрудников Академии наук – рукописи статей, переводы, неопубликованные словари и т.д. По каталогу 1798 г., составленному И. Буссе, в библиотеке Академии наук насчитывалось 238 названий китайских книг [14. С. 91].
В академической типографии, созданной в 1727 г., печатались и восточные тексты. Так, для «Хиннейской грамматики» Г.-З. Байера специально выгравировали китайские иероглифы. Техника позволяла печатать русские книги с вкраплениями в них текстов на восточных языках.
Таким образом, вклад Академии наук в создание источниковой базы, ее активная научно-организационная деятельность на востоковедном поприще в XVIII в. очевидны. Все это создавало предпосылки для создания академического востоковедного центра, которым стал Азиатский музей, начавший свою деятельность в1818 г.
Новые формы и масштабы приобрела начатая Петром I деятельность по подготовке переводческих кадров. В 1739–1751 гг. при канцелярском дворе Московской конторы Коллегии иностранных дел работала школа, которой руководил маньчжурец Чжоу Гэ, в 1741–1751 гг. – школа китайского языка при Академии наук под руководством И.К. Россохина. В 1761–1767 преподаванием китайского языка в Петербурге занимался А. Леонтьев. На рубеже XVIII–XIX вв. при Коллегии иностранных дел функционировала школа, созданная А. Владыкиным.
Во второй половине XVIII в. предпринимались попытки ввести восточные языки в программы Московского университета и первых средних учебных заведений. Так, в указе 1755 г. об основании Московского университета и двух гимназий при нем отмечалось: «ориентальские языки могут також быть учтены со времянем, когда будут довольны университетские доходы и сысканы достойные к тому
учители» [14. C. 60]. Однако официально в Московском университете восточные дисциплины появились лишь в 1811 г. Что касается гимназий, то в  московских и казанских гимназиях (В Казани две гимназии были открыты в 1758 г.) существовали, хотя и  с перерывами, классы татарского языка.
Восточные языки не забывались и при создании новых учебных заведений на окраинах России. Так, в Колыванской области в школах изучался китайский язык, в народных училищах Омска – татарский, маньчжурский, калмыцкий, в Иркутской губернии – монгольский, маньчжурский, японский, китайский языки и т. д.
Не стояли в стороне от подготовки знатоков восточных языков Синод, Коллегия иностранных дел. В КИД, например, в 1797 г. открылась школа переводчиков китайского, маньчжурского, персидского, турецкого, татарского языков. В программы духовных семинарий в 177-1780-х гг. были включены разнообразные дисциплины востоковедного характера.
В изучении Востока в XVIII в. можно выделить несколько направлений.
Одно из них – переводы на русский язык трудов западноевропейских авторов: научных исследований, всякого рода записок путешественников по Востоку. История Китая, к примеру, была представлена переводами работ таких французских авторов, как Жан Батист Дюгальд (он пользовался в своих трудах публикациями и рукописями миссионеров), Воже де Брюна (в них было немало выдержек из «Китайской канонической истории», переведенной на французский язык).
Сведения о Японии содержались в переводах нескольких описаний этой страны, имевшихся в западноевропейской литературе. 
Знакомство с Индией в основном происходило также через западноевропейских авторов. Так, в России было издано «Краткое и общее объяснение и разъяснение о нравах, обыкновениях, языке, вере и философии индийцев». На русский язык его перевели либо с английского, либо с  французского языков, первоисточником же сочинения был персоязычный автор. В переводах с западных языков появлялись в России и отрывки из произведений древнеиндийской литературы – «Махабхараты», философской поэмы «Бхагавадгита», драмы «Шакунтала» и др.
Среди русских, кого судьба забрасывала на окраины России, за ее пределы, было немало любознательных людей. Показателен в этом плане факт, связанный с И.Ф. Крузенштерном. В 1789 г. он некоторое время жил в Малакке. Здесь он заказал переписчику список рукописи «История малайцев с древнейших времен до завоевания Малайи португальцами», написанной на малайском языке арабской графикой. В Петербурге И.Ф. Крузенштерн передал список в библиотеку Академии наук.
Огромная работа проводилась по составлению азбук, грамматик, словарей и др. учебной литературы по восточным языкам. Большая часть из них осталась в рукописях на архивных полках. Но эти труды не пропали даром – сегодня они приобретают характер первоисточников, особенно при изучении китайского и маньчжурского языков.
Важнейшим направлением в деятельности востоковедов в XVIII в. были переводы восточных, главным образом китайских авторов. Большими достижениями на этом поприще отмечена деятельность И.К. Россохина, А.Л. Леонтьева, А. Агафонова, А. Владыкина.
Илларион Калинович Россохин (1717–1761) родился в Сибири, в селе Хилок близ Селенгинска в семье священника. Учился в монгольской    школе при Вознесенском монастыре, которая готовила переводчиков с монгольского языка. Двенадцать лет И.К. Россохин находился в составе духовной миссии в Пекине. Здесь он овладел еще двумя языками – маньчжурским и китайским. О его лингвистических успехах говорит тот факт, что в 1735 г. он был взят на службу в Палату внешних сношений в качестве переводчика и учителя русского языка. По сведениям самого И.К. Россохина, у него в Китае было 24 ученика. По возвращении на родину И.К. Россохина определили на службу в Академию наук «для перевода и обучению китайскому и маньчжурскому языкам».
Деятельность И.К. Россохина открывает период переводов в истории отечественного востоковедения.  Множество переводов, осуществленных И.К. Россохиным,  по тематике можно сгруппировать в несколько блоков. Один из них – история Китая, его войны, государственная идеология (Конфуций, его сочинения, нравственные нормы китайцев). Перечислить все «исторические» переводы И.К. Россохина практически невозможно. Среди них, как правило, выделяют «Всепроникающее зерцало, управлению помогающее» (из этого сводного труда по китайской истории И.К. Россохин перевел разделы с древнейших времен до 1222 г.), «История о завоевании китайским ханом Канхием калкаского и элетского народа, кочующего в великой Татарии, состоящая в пяти книгах» (она сопровождалась авторскими указателями), «Обстоятельное описание происхождения и состояния Манджурского народа и войска, в осьми знаменах состоящего» (И.К. Россохин перевел шесть из шестнадцати томов этого сочинения) и др. Исследователи обращают внимание на «Примечания на все манджурские и китайские слова, имена, звания, титулы», составленные И.К. Россохиным к «Обстоятельному описанию…». Они интересны до сего времени в качестве справочного пособия, по существу, являются настоящим авторским научным  трудом. 
И.К. Россохин был первым, кто ознакомил россиян с достижениями китайской пиротехники и устройством фейерверков. Он подготовил специальное руководство «Обстоятельное описание о разных китайских огненных фонтанах и рокетах».
Еще один блок переводов И.К. Россохина представляют географические переводы. Считается, что, возможно, первым трудом И.К. Россохина был перевод названий с китайской карты Цинской империи «Сыскание географической ландкарты всего Китайского государства и подписание оной российским языком». Из других географических трудов Россохина известны описания Алтайских гор из «Дай Цин и тун чжи» и «Китайский атлас».
Большое место в деятельности И.К. Россохина занимала работа по составлению учебных пособий. Уже в Китае он, обучаясь китайскому языку, написал пособие «Как выговаривать китайские речи, писанные российскими литерами для их подлинного произношения». Она относится  к ряду пионерных в этой области работ. В своей школе И.К. Россохин, обучая учеников китайскому и маньчжурскому языкам, пользовался китайскими пособиями, переведенными им самим на русский язык. 
Даже краткий перечень трудов И.К. Россохина говорит о широте его интересов. Впечатляет объем проделанной им работы. В отчете, например, за 1741 год он указывал 16 названий переводов.  В  его деятельности четко обозначилась тенденция, воспринятая в дальнейшем многими отечественными китаеведами, – изучать историю, географию расселения, прежде всего народов северных и западных районов Китая, а также пограничные с югом Сибири области.
Вклад И.К. Россохина в становление отечественной синологии в настоящее время общепризнан. Но так было не всегда. Переводы И.К. Россохина при его жизни не публиковались, несмотря на его неоднократные просьбы. Так, не была удовлетворена даже просьба передать в Коллегию иностранных дел переведенное им извлечение «Великие хулы и предосудительные слова, касающиеся до оскорбления всероссийских августейших монархов величества и до презрения всего славнороссийского народа» [27. С. 50]. При этом переводами И.К. Россохина охотно пользовались и Г.-Ф. Миллер, и П.-С.  Паллас. Г.-Ф. Миллер  называл И.К. Россохина « искусным и трудолюбивым» академическим переводчиком, но не сделал ничего, чтобы опубликовать хотя бы один из его крупных переводов.
Несколько переводов И.К. Россохина («Описания путешествия, коим ездили китайские посланники в Россию…», описание Алтайских гор и «Китайский атлас» появились в печати, в том числе и на немецком языке, после его смерти благодаря вмешательству М.В. Ломоносова. Несомненно, что корни этой драмы И.К. Россохина лежат в засилье иностранцев в Академии,  в противодействии академических чиновников, полагавших, что истинно научные синологические труды не по плечу русским авторам. Но его деятельность поставила и проблему, до конца не решенную даже в наше время. Это проблема рациональности публикации переводов объемистых китайских сочинений.
Другим крупным русским китаеведом в XVIII в. был Алексей Леонтьевич Леонтьев (1716–1786). Будучи студентом Славяно-греко-латинской академии, он изучал китайский язык под руководством Чжоу Гэ. В 1736 г. А.Л. Леонтьев по его собственному прошению был направлен в Китай, где находился в составе ПДМ до 1755 г. В Пекине А.Л. Леонтьев, сменив И.К. Россохина, был переводчиком в цинской Палате (Управлении) внешних сношений и преподавателем русского языка. Он активно занимался сбором книг и рукописей, переводами. По возвращении в Россию А.Л. Леонтьев получил назначение в Коллегию иностранных дел на должность переводчика. В 1763–1767 гг.    он руководил школой китайского языка при Коллегии.
А.Л. Леонтьев – автор 20 книг и 2-х статей о Китае. Он закончил начатый И.К. Россохиным перевод «Обстоятельного описания положения и состояния Манджурского народа и войска…». Завершенный в 1762 г., этот труд увидел свет только в 1784 г. Интерес А.Л. Леонтьева к китайской истории проявился и в других его переводах («Уведомление о бывшей с 1677 г. до 1689 года войне у китайцев с зенгорами», «Путешествие китайского посланника Тулишэня к калмыцкому хану Аюке-хану…» и др.).
Но наибольшей известностью и даже популярностью из всех трудов А.Л. Леонтьева пользовались «Китайские мысли» (1772 г.), «Китайские поучения, изданные от хана Юн-Джэна» (1788 г.), «Гэянь, т.е. умные речи» (1779 г.), «Чжун юн» (1782 г.). Эти переводы знакомили русскую общественность с традиционной политической идеологией Китая. Так, сборник «Китайские мысли» – это рассуждения императоров и чиновников разного уровня об управлении государством. «Китайские поучения…» раскрывали те нормы поведения, которые, по мнению императора Юн-чжэна, составляли основу благополучия народа и государства: умеренная жизнь, стремление к учению, знание законов, почитание старших, соблюдение клановой солидарности и взаимопомощи и т.п.
«Китайские мысли» выдержали четыре издания в России и были переведены на немецкий (1776 г. и 1796 г.) и французский (1782 г.) языки. Для того времени  это небывалый успех. Во многом он объяснялся потребностями екатерининской эпохи. Политика просвещенного абсолютизма нуждалась в сочинениях, где государь – друг подданных, задача же вельмож – помогать ему своими советами, приумножать «славу монарха».
В «Чжун юн» предлагались девять правил управления государства монархом: «исправлять самого себя, почитать мужей просвещенных, быть к родственникам прямо родственным, иметь к верховным вельможам почтение, судить о начальниках по человечеству милостиво, представлять себе народ детьми своими, открывать пути и выходы мастерам и художникам, ласково принимать людей иностранных, под присмотром держать князей иностранных» [14. С. 86]. Эти и другие подобные мысли также хорошо вписывались в идеологию «просвещенного абсолютизма» екатерининской эпохи.  
По специальному приказу Екатерины II А.Л. Леонтьев перевел цинский кодекс «Тайцин Гурунь и Ухери Коли» (1782 г.). Российская императрица и в законах Китая хотела найти обоснование  самодержавной власти, которую она считала единственно приемлемой для России.  
А.Л. Леонтьев был первым русским синологом, обратившим внимание на китайскую философию. Его переводы давали читателю широкое представление о ней. Один из его переводов – отрывок «И цзина» «О двойственных  действиях духа Инь и Янь из китайской книги, «И Гин» называемой» (1782 г.). Поясняя свою попытку сделать перевод  «И цзин», А.Л. Леонтьев писал: «Книга сия у китайцев важная и первая из всех древних  книг их. Они почитают ее основанием для всех в свете наук. Ученые люди весьма желают видеть ее на европейских языках. Я… покусился для оказания ученым людям услуги переводить оную книгу на Российский язык, но перевел по возможности моей только то, как начинается, а далее за многими в ней начертаниями и терминами переводить не могу» [14. С. 85]. Независимо от современных оценок перевода А.Л. Леонтьева, следует помнить, что он первый познакомил русское общество со своеобразным китайским учением о диалектическом взаимодействии мужского и женского начал природы. 
Не забывал А.Л. Леонтьев и о материальной культуре, быте китайцев. В его небольшой книге «Уведомление о чае и шелке из китайской книги Ван боу-кюань» в стихотворной форме воспроизводились все процессы земледельческих работ и шелководства.  Перевод «Описание китайской шахматной игры» (1775 г.) возбудил к ней интерес в России.
В настоящее время значение первоисточника приобрел перевод А.Л. Леонтьева, представляющий выборку из изданного в 1744 г. всеобщего географического описания Цинской империи «Дай Цин  тун чжи». В нем содержались подробнейшие сведения обо всех 18 провинциях Китая (размеры, количество городов, населения, сумма налогов, численность военных гарнизонов, школ, храмов, в том числе и православных и т.д.). Описание интересно тем, что в числе земных владений Китая оказался и ряд европейских государств.
Ценность трудов А. Л. Леонтьева заключается не только в обширной и многообразной тематике переводов, но и в  примечаниях, которые им сопутствовали. Вместе с И.К. Россохиным он заложил добротный фундамент для дальнейшего развития отечественного китаеведения.
Прямым продолжателем переводческой деятельности А.Л. Леонтьева был Алексей Агафонов. В его переводах, как и в трудах А.Л. Леонтьева,  немалое место занимали памятники китайской политической идеологии. А. Агафонову принадлежит также издание хронологических таблиц китайской истории «Краткое хронологическое расписание китайских ханов» (издано в Москве в 1788 г.). Таблицы содержат наименования династий, перечни  имен императоров, девизов их царствования, иногда указания на важнейшие события. 
А. Агафонов, как и А. Леонтьев, был удачлив в том смысле, что его переводы публиковались. И это не случайно: во второй половине XVIII в. в российском обществе был повышенный интерес к традиционной политической китайской идеологии. А эта проблематика  как раз и преобладала в переводах названных авторов.  Но в дальнейшем – в XIX в. – она сколько-нибудь широкого развития в трудах российских синологов не получила.
Свой заметный след в российском востоковедении оставил                    Г.-З. Байер.

Готлиб (Теофил) Зигфрид Байер (1694–1738)  был уроженцем Кенигсберга. Образование получил в Берлине и Лейпциге. В 1718–1725 гг. Г.-З. Байер служил в библиотеке Кенигсбергского университета. Именно в это время он приобрел европейскую известность как автор научных трудов, собиратель древних рукописей, знаток многих языков (латинского, греческого, китайского, древнееврейского, сирийского, армянского и др.). В 1725–1738гг.  Г.-З. Байер работал в России.

Сферой научных интересов Г.-З. Байера в России была ее история (он стал одним из авторов т.н. норманнской теории образования Древнерусского государства), а также восточные языки и рукописи. В Петербурге им было подготовлено и опубликовано около 40 сочинений. Здесь он изучал монгольский (калмыцкий), маньчжурский, тангутский (тибетский) языки и даже санскрит. 
Главный синологический труд Г.-З. Байера – «Китайский музеум» (1730–1731 гг.). В нем анализировались особенности китайского языка и литературы. Сочинение носило компилятивный характер, качество иероглифики, по утверждению историков науки, было неудовлетворительным. Но все это не может умалять значимости работы ученого. Она была первой России, в  Европе публикацией по теоретическому изучению китайского языка, отражала общий уровень лингвистической науки того времени, ее подход к изучению малоизвестных языков.
Кроме «Музеума», Г.-З. Байером было написано несколько статей по Китаю, которые публиковались в журналах Петербурга и Берлина. Ему принадлежит первая в Европе «Хиннейская грамматика). Занимался Г.-З. Байер и составлением китайско-латинского словаря (он остался в рукописи).
Большое место в деятельности Г.-З. Байера занимала организационная работа по изданию трудов других авторов, изготовлению восточных шрифтов, сбору рукописей, налаживанию связей с зарубежными учеными. После смерти Г.-З. Байера (в 1738 г.) в Академии наук до XIX в. не было восточной кафедры.
Существенным элементом литературы о странах Востока в XVIII в. были сочинения российских путешественников, дипломатов. Представляя в основном жанр путевых заметок, эти сочинения, несомненно, расширяли представления соотечественников о восточном зарубежье. Тем более, что некоторые из «описаний» составлялись их авторами не только на основе личных впечатлений.
Примером подобного рода сочинений является «Описание государства Китайского», написанное Лоренцом Лангом.

Лоренц Ланг – швед на русской службе. В 1715–1735 гг. был участником шести российских дипломатических миссий в Китай. Во время посещений Китая он покупал книги, вел подробные дневники. Публикация дневников в Германии вызвала большой интерес у европейских ученых.

Из «Описания» можно было получить информацию о том, как различать по платью гражданских и военных лиц, о китайских диалектах, объединенных иероглифической письменностью, о трех тонах китайского языка, о населении Китая, системе налогообложения.  Особенно обстоятельно Л. Ланг характеризовал  нормы господствующей морали в китайском обществе, культ предков. При этом он делал заключение, что наличие в Китае различных верований является препятствием для их обращения в христианство. Высоко оценивал автор «Описания» уровень китайских ремесел, обращая внимание на то, что науки появились в Китае раньше, чем в Европе. 

XXX
Обобщая состояние и развитие отечественного востоковедения в XVIII в., можно обозначить следующие его черты.
Востоковедение обрело статус научного знания, чему в немалой степени способствовали заинтересованность и участие государства в его развитии.
Велась активная работа по созданию источниковой базы востоко-ведения.
Был накоплен немалый опыт научно-организационной, исследовательской и преподавательской деятельности.
Появились первые  отечественные ученые-востоковеды.
Наиболее успешно формировалась в России синология. Причем в основных своих достижениях отечественное китаеведение не отставало от западноевропейского. Более того, часть его успехов становилась достоянием европейского китаеведения. Российское и европейское китаеведение дополняли друг друга, т.к. ученых России интересовал главным образом северный Китай, а европейских, как правило, – побережье, центральные и южные регионы Китая.
В то же время состояние отечественного востоковедения не было беспроблемным. Многие труды востоковедов (словари, переводы) не печатались, пополняя рукописные фонды архивных хранилищ. Преподавание восточных языков преследовало сугубо практические цели. Школы переводчиков были кратковременными, а их выпускники нередко оказывались невостребованными. Отсутствовала преемственность в научно-исследовательской работе, что нередко приводило к тому, что  исследователи повторяли уже сделанное своими предшественниками.
Корни трудностей, с которыми сталкивалось российское востоковедение в XVIII в., лежат в разных плоскостях. Совершенно очевидно, что оно, находясь в стадии становления, переживало связанные с этим болезни роста. Но немалую роль играло и то, что основные политические интересы России  в XVIII в. находились все же в Европе. Россия, занятая европейскими делами, не была готова к активной политике на Востоке, в том числе и в Восточной Азии, при всем том, что интерес к этим регионам у нее был значительным.

Вопросы и задания

1. Почему становление научного востоковедения в России относится к эпохе Петра I?
2. Раскройте содержание положения о том, что «востоковедение в России в эпоху Петра I стало частью государственной политики».
3. Какое значение для развития востоковедения имело «второе открытие» Сибири?
4. Какова история создания ПДМ и какую роль она сыграла в развитии отечественной синологии в XVIII в.?
5. Назовите имена российских ученых-синологов XVIII в.
6. Охарактеризуйте основные  направления и содержание деятельности российских востоковедов в XVIII в.

Глава IV.
Востоковедение в России в первой половине XIX в.

	Научные и учебные востоковедные центры. Новые явления в отечественном востоковедении, его достижения, проблемы.

Начало XIX в. отмечено событием,  которое сыграло огромную роль в развитии отечественного востоковедения. В 1803 г. был принят новый устав Академии наук. В соответствии с ним в Академии появилась возможность создания кафедры по восточным языкам и словесности. Ее возглавил Г.-Ю. Клапорт. Образование кафедры – свидетельство того, что развитие российского востоковедения в XVIII в. создало  условия для того, чтобы оно стало самостоятельным академическим направлением. Следующим логическим явлением стало создание в 1818 г. Азиатского музея (АМ) (Восточного кабинета). Азиатскому музею были переданы часть рукописных и книжных фондов, археологические памятники, предметы  этнографического характера, монеты из Кунсткамеры, Библиотеки и архива Академии наук. Так,  уже в 1818 г. в  АМ  оказалось 279 китайских и маньчжурских печатных сочинений, рукописей, 27 японских книг и рукописных сочинений, 180 книг на тибетском и монгольском языках, около 20 тыс. монет  (после отбора монет первым директором Музея Х.-М. Френом в его собрание  вошло 4395 монет) [14. С. 140].
В задачи Азиатского музея входили сбор, хранение восточных книг, рукописей, монет, а также работа по систематизации, описанию, изучению всех этих материалов. Важно заметить, что исследовательская деятельность АМ должна была сочетаться – и сочеталась – с научно-популяризаторской: в музее имелась экспозиция, открытая для посетителей.
Образование Азиатского музея связано с двумя именами: президента (в то время) Академии наук С.С. Уварова и арабиста, тюрколога из Казанского университета Х.-М. Френа. Последний и стал первым хранителем музея.  
С возникновением АМ востоковедение в начале XIX в. обрело статус самостоятельного научного академического направления.
Еще одним новым явлением было создание востоковедных подразделений  в  российских университетах: в Московском (открыт в 1755 г.),  Дерптском  (в 1802 г.),   Казанском (в 1804 г.),  Харьковском (в 1805 г.),  Петербургском (в 1819 г.),  в университете г. Вильно  (в 1803 г.). В 1818 г. появился Ришельевский лицей в Одессе, который по уставу 1837 г. приравнивался к вузам. В Москве в 1815 г. по инициативе Е. Лазаряна (Лазарева) открылось частное учебное заведение – Лазаревский институт восточных языков.
Таким образом, в первой половине XIX в. в России начала развертываться подготовка востоковедных кадров в высших учебных заведениях.
Востоковедные подразделения в университетах отличались по своей специализации. Так, в Дерпте акцент делался на изучение арабского, еврейского, сирийского языков, в Харькове – арабского, персидского (Харьковский университет был первым в России вузом, открывшим кафедру восточных языков), в Москве – арабского языка. В Петербургском университете в 1850-х гг. работали кафедры арабского, персидского, турецкого, азербайджанского, армянского, грузинского языков.
Крупным и ведущим центром подготовки востоковедных кадров в 1830–1850-х гг. стал Казанский университет. Кафедра восточных языков открылась в нем в 1807 г. Спецификой университета были языки Восточной Азии. Именно в нем в 1837 г. возникла первая в России кафедра китайского языка и китайской словесности, в 1844 г. преобразованная в китайско-маньчжурскую. Еще раньше – в 1833 г. – в структуре университета появилась первая не только в России, но и Европе кафедра монгольского языка. В 1842 г. была открыта кафедра санскрита. Университет имел также арабо-персидскую, турецко-татарскую, армянскую кафедры.
Кафедру китайского языка возглавил при ее создании Д.П. Сивиллов,  ставший  первым в России профессором китайского языка и словесности. Китайский язык профессор преподавал по собственному методу, который он описал в «Конспекте для преподавания китайского языка». Д. Сивиллов был автором  первой в России хрестоматии по китайскому языку. 
Автором нескольких учебных пособий по китайскому и маньчжурскому языкам был и преемник Д.П. Сивиллова – О.П. Войцеховский.

Осип Павлович Войцеховский (1793–1850) по образованию был врачом. В качестве такового он в 1821–1831 гг. находился в составе ПДМ. Одновременно с выполнением обязанностей врача он занимался изучением китайского и маньчжурского языков. По возвращении в Россию служил врачом в Азиатском департаменте МИД. Приняв приглашение Казанского университета, где положил начало преподаванию маньчжурского языка и словесности. О.П. Войцеховский стал первым в России профессором-маньчжуристом.

Кафедрой санскрита, единственной в то время в России, в течение 10 лет руководил Павел Яковлевич Петров (1814–1875).
Бессменным руководителем кафедры монгольского языка и словесности с момента  создания (1833 г.) и до ее  перевода в Петербург был выдающийся российский монголовед О.М. Ковалевский. Большой вклад в развитие кафедры внес А.В. Попов. Научная и преподавательская деятельность О.М. Ковалевского и А.В. Попова заложила основы научного монголоведения в России.
Право учиться в Казанском университете предоставлялось «не только природным русским, но и инородцам, как-то: татарам, бурятам и другим» [14. С. 122]. Это правило было установлено в период, когда ректором университета был Н.И. Лобачевский – выдающийся ученый-математик. Н.И. Лобачевский возглавлял вуз почти 20 лет – в 1827–1846 гг. Он приложил немало усилий к тому, чтобы Казанский университет стал научным и учебным центром российского востоковедения. Всячески укрепляя восточный разряд университета, Н.И. Лобачевский активно поддерживал идею создания при нем Института восточных языков.
Руководство университета  не жалело   средств  для приобретения восточных книг, рукописей.  К  1851 г.  университетская    библиотека насчитывала до 50 тыс. томов книг на 35 языках, в том числе  на арабском, татарском, персидском, маньчжурском, китайском, тибетском, монгольском.     Важно отметить, что Восток в Казанском университете изучался не только по древним памятникам. В его библиотеку поступала периодическая печать и научная литература из Египта, Ирана, Турции. Для студентов-востоковедов организовывались научные путешествия в страны Востока. 
Научно-исследовательская работа в Казанском университете велась по нескольким направлениям: разработка учебно-методических материалов, публикация литературных и исторических памятников, исследования в области филологии, истории, географии, религии стран Востока. Трудами своих ученых-востоковедов университет обменивался с 37 университетами Европы [14. С. 138].
Восточный разряд Казанского университета в 1830–1850-х гг. готовил преподавательские кадры не только для своих нужд, но для других российских вузов. Здесь создавались первые учебные пособия по восточным языкам, разрабатывались учебные планы, программы, которые использовались и за пределами Казани.
Всемирную известность приобрели труды ученых-востоковедов Казанского университета – арабиста Х.-Д. Френа, тюркологов А.К. Казем-Бека, И.Н. Березина, монголоведа О.М. Ковалевского, синолога В.П. Васильева.
Характеристика системы подготовки востоковедных кадров в первой половине XIX в. будет неполной без упоминания о школах по изучению восточных языков. Они продолжали создаваться и в этот период. Наиболее известной из них была школа в Кяхте (время существования ее, по официальным данным, –1832–1862 гг.). История создания и деятельности этой школы – хорошая иллюстрация к тому, насколько тесно переплетались востоковедное образование и практическая потребность в нем. Достаточно вспомнить, что идея создания школы китайского языка в Кяхте была выдвинута еще в конце XVIII в. иркутским купцом Щегориным. В 1830-х гг. ее активно 
«продвигал» купец Н.М. Игумнов. Заметную роль в создании Кяхтинской школы сыграл выдающийся ученый-востоковед о. Иакинф                 (Н.Я. Бичурин), который даже некоторое время вел в ней занятия.
В первой половине XIX в. заметно активизировалась востоковедная деятельность в различных правительственных учреждениях. В развитие указа Павла I  (1797 г.) 19 апреля 1819 г. появился указ Александра I, который положил начало Азиатскому департаменту  в составе внешнеполитического ведомства России (АД МИД). При Азиатском департаменте было создано Учебное отделение восточных языков. Оно просуществовало до 1918 г. За это время обучение в нем прошли более 250 человек. Среди выпускников Учебного отделения АД МИД –            В.В. Григорьев, А.О. Мухлинский, М.А. Гамазов, И.В.  Петрашевский, снискавшие в XIX в. известность  как на научном, так и на дипломатическом поприщах.
В ведомстве АД МИД находилась Пекинская духовная миссия. Она, помимо всего прочего, была своеобразным дипломатическим представительством  России в Китае. Миссии, отправлявшиеся в Китай, сопровождал пристав – представитель МИД.
По сравнению с XVIII веком в ПДМ произошли заметные изменения.  В состав миссий  теперь могли включаться и желающие, причем не только из духовных учебных заведений, но из университетов. Поправилось и финансовое положение миссии.
Расширилась профессиональная специализация членов ПДМ. Например, А.А. Татаринов, П.Е. Кириллов, О.П. Войцеховский были врачами,  А.М. Легашев – художником, К.А. Скачков – астрономом и агрономом. Поэтому нет ничего удивительного в том, что произошло расширение тематики исследований ПДМ. 
Миссия продолжала пополнять ряды ученых-востоковедов. Через нее прошли Д.П. Сивиллов,  заведующий первой в России кафедры китайского языка в Казанском университете, О.П. Войцеховский – первый профессор-маньчжурист в России, П.И. Каменский, П. Кафаров,                Н.Я. Бичурин, В.П. Васильев и др. известные российские востоковеды XIX в.
1816 г. при  МИД была создана первая в России литография. Помимо всего прочего, в ней издавались памятники китайской письменности. Особый способ их печатания был изобретен директором и устроителем литографии П.Л. Шиллингом. 

Павел Львович Шиллинг (1786–1837) – талантливый человек, разносторонний ученый. Ему принадлежит изобретение электрической мины. Он создал первый практически пригодный электромагнитный телеграф. Но П.Л. Шиллинг также получил признание и в научном востоковедном сообществе, причем не только в России. Находясь с 1803 г. на службе в МИД, он занимался лингвистикой, китайским языком, собиранием и изучением дальневосточных рукописей. Во время своего пребывания в Восточной Сибири в 1830–1832 гг. П.Л. Шиллинг сумел приобрести для своей коллекции тибетские, монгольские, китайские, японские рукописи, костюмы, предметы культа. После смерти ученого собрание было передано в Азиатский музей.

Азиатский департамент МИД и его Учебное отделение своей научной и дипломатической деятельностью, несомненно, способствовали развитию российского востоковедения.
Все активнее поворачивалось к изучению Востока и военное ведомство (военное востоковедение зародилось еще в XVIII в.). Военное востоковедение – это не военная разведка, хотя, разумеется, надо представлять условность граней между ними. Принято считать, что объект изучения  в военном востоковедении – география, экономика, этнический состав, культурные традиции и т.д. других стран. Объект военной разведки в идеале – сбор информации, прежде всего касающейся  состояния вооруженных сил. 
Специалисты-востоковеды в рассматриваемый период концентрировались в Генеральном штабе.  Страноведческое направление дополнялось лингвистическим. Об этом, в частности, говорит открытие военных училищ, в которых курсанты изучали восточные языки. Таковыми были Неплюевское училище (открыто в 1824 г., в 1844 г. преобразовано в кадетский корпус в Оренбурге), Войсковое казачье училище в Омске (оно также в дальнейшем не раз меняло название). Первым высшим военным учебным заведением в России была открывшаяся в 1832 г. Императорская военная академия. Преподавание восточных языков в ней не велось, хотя проекты на сей счет существовали. В военных училищах изучались персидский, арабский, татарский языки. Знание татарского языка давало выпускникам ключ к пониманию многих тюркских языков. И не случайно например, из  Сибирского кадетского корпуса, выросшего из Войскового казачьего училища, вышли такие известные впоследствии  ученые-востоковеды, как Г.Н. Потанин, Ч.Ч. Валиханов, Н.М. Ядринцев.

Таким образом, система научного и образовательного востоковедения в первой половине XIX в. обрела ряд новых черт. Заметно расширились ее масштабы. Появился академический центр востоковедения. Востоковедное образование вышло на университетский уровень. Все эти изменения во многом связаны с тем,  что после Отечественной войны 1812 г., заграничных походов русской армии внимание российской дипломатии все более стало приковываться к Востоку, и  основным театром военных действий для России стал именно Восток (войны с Ираном, Турцией). 
В научном востоковедении в первой половине XIX в. по-прежнему лидирующие позиции занимала китаистика. Благодаря ПДМ она ранее других востоковедных направлений получила старт в XVIII в. Пребывание примерно в течение 10 лет в Китае давало сотрудникам миссии уникальную возможность всестороннего изучения этой страны, причем не только по литературным источникам.
Российскую синологию рассматриваемого периода  принято разделять на два этапа – добичуринский и бичуринский (хотя пропасти между ними нет).
Известными учеными добичуринского этапа были С. Грибовский, П.И. Каменский, С.В. Липовцов, З.Л. Леонтьевский.

Павел Иванович Каменский (1765–1845) – сын священника, выпускник духовной семинарии в Нижнем Новгороде. В 1794 г. был направлен в Китай в составе VIII миссии. По возвращении в Россию работал в Азиатском департаменте МИД. В 1820 г. возглавил Х-ую ПДМ (1821–1831 гг.). В 1818 г. составил инструкцию для миссии, которая была утверждена Александром I. Ее применение позволило увеличить эффективность работы X-ой и  всех последующих миссий. Х-ая миссия подготовила самое большое количество учеников, способных к практической работе с языками. Последние годы жизни провел в монастыре. Заслуги П.И. Каменского как переводчика получили признание – в 1819 г. его избрали членом-корреспондентом АН по разряду литературы и древностей Востока.
Степан Васильевич Липовцов (1770–1841) – уроженец Самарской губернии. Из Казанской духовной семинарии  был направлен в Китай в составе VIII-ой ПДМ. По возвращении в Россию служил переводчиком в Азиатском департаменте МИД.
Захар Леонтьевич Леонтьевский (1799–1874) был студентом-математиком. В Китай  поехал в составе Х-ой ПДМ по собственному желанию.

Они оставили огромное словарное наследие. П.И. Каменский многие годы работал над составлением китайско-русско-латинского словаря. С.В. Липовцов осуществил перевод словаря «У фань юань инь», получивший название «Китайский лексикон по выговорам из Пекина».  15-томный «Китайско-маньчжурско-латино-русский словарь» составил З.Ф. Леонтьевский. К сожалению, эти словари и другие их работы подобного рода  не были изданы. Но и сегодня, по признанию специалистов, они не потеряли своей научной ценности как источники для изучения китайского языка, в том числе и разговорного.
С именами П.И. Каменского, С.В. Липовцова, З.Л. Леонтьевского связано также дальнейшее расширение тематического диапазона переводов. П.И. Каменского интересовали такие сюжеты, как всеобщая история Китая, монголы и маньчжуры в Китае. Переводил он китайские оригинальные сочинения с маньчжурского языка, т.к. знал этот язык лучше китайского. С.В. Липовцов продолжил работу 
П.И. Каменского, осуществившего перевод истории Китая периода династии Юань, переведя историю следующей династии – Мин. Им же был осуществлен перевод официального цинского сборника законов 1818 г. «Лифаньюань цзэ ли»  – «Уложение китайской палаты внешних сношений».
В предисловии к «Уложению» С.В. Липовцов указал на причины, побудившие его выполнить эту работу: «Ознакомление сие было весьма важно: ибо из всех европейских народов ни один, кажется, не имеет более нужды в основательных сведениях о состоянии сей части света и более способов к собранию оных, как Россияне. Близкое… соседство, взаимная торговля и другие необходимые сношения их с многочисленными народными племенами, населяющими сию обширную, но доныне не совершенно нам известную страну, очевидно, подтверждает сие мнение» [14. С. 271].
В переводе З.Л. Леонтьевского вышли повесть «Путешественник» (1835 г.) и сочинение в стихах «Маньчжурская осень» (1834 г.) в литературной обработке поэта Д.И. Хвостова. Прекрасно освоив китайский язык, З.Л. Леонтьевский еще в Пекине перевел на китайский язык «Историю государства российского» Н.М. Карамзина. За этот труд он получил титул «государственного наставника» от цинского правительства.
Китаеведы первой половины XIX в. по-прежнему были одновременно и языковедами, и литературоведами, и историками. Но в их среде, хотя еще и не очень внятно, наметилась  тенденция к определенной специализации. В этом контексте показательна деятельность Софрония Грибовского. В нашей современной науковедческой литературе его, с известными оговорками, называют первым историком Китая.
С. Грибовский, не зная ни китайского, ни маньчжурского языков, писал работы исследовательского характера. Основой для них служили переводы, осуществляемые сотрудниками VIII-ой ПДМ, руководителем которой он являлся в 1794–1807 гг. С. Грибовскому принадлежат такие сочинения, как «Известие о Китайском, ныне Маньчжуро-Китайском государстве» и «Уведомление о начале бытия россиян в Пейдзине». Предметом исследования в «Уведомлении» были первые русско-китайские контакты и образование русской колонии албазинцев в Пекине. Используя при описании конфликта при Албазине переводы китайских и маньчжурских историков, С. Грибовский, тем не менее, критически оценивал цинскую версию событий, изложенную в них.
Активизация в 1820–1840-х гг. исследований по истории, географии, культуре народов Китая, Центральной Азии, Сибири, Дальнего Востока в значительной мере связана с научной деятельностью                Н.Я. Бичурина, известного современникам под именем о. Иакинфа [3].

Никита Яковлевич Бичурин (настоящая фамилия Пичуринский) – о.Иакинф родился в 1777 г. в семье дьякона в Казанской губернии. Был настоятелем Вознесенского монастыря под Иркутском, преподавателем в Тобольской  семинарии. В течение 14 лет – с 1807 г. – возглавлял ПДМ. В Китае за два года блестяще овладел китайским языком. В Россию вернулся с огромным количеством китайских книг и рукописей (общий вес ящиков с ними составлял около 40 пудов). Оказался в ссылке в Валаамском монастыре. По возвращении из нее монашествовал в Александро-Невской лавре и одновременно был причислен к Азиатскому департаменту МИД. Умер Н.Я. Бичурин в 1859 г., оставив после себя многочисленные научные труды и славу выдающегося ученого. 

Н.Я. Бичурин был не только автором большого количества трудов. Впечатляет тематический диапазон этих трудов. О широте научных интересов Н.Я. Бичурина говорят уже названия его публикаций: «Описание Тибета» (1828 г.), «Записки о Монголии» (1828 г.), «Описание Пекина. С приложением плана сей столицы, снятого в 1817 г.» (1829 г.), «История четырех ханов из дома Чингисова», «Историческое обозрение ойратов, или калмыков, с XV столетия до настоящего времени» (1834 г.), «Китайская грамматика» (1835 г. и 1838 г. – дополненный вариант),  «Китай, его жители, нравы, обычаи, просвещение» (1840 г.), «Статистическое описание Китайской империи» (1842 г.), «Китай в гражданском и нравственном состоянии» (1848 г.). «Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена» (1851 г.). И это далеко не полный перечень работ ученого [15. С. 271]. Ему неоднократно присуждалась Демидовская премия российской Академии наук.
Н.Я. Бичурин одним из первых отечественных ученых не только осознал необходимость изучения Монголии, Тибета, Туркестана, но и сделал реальные шаги в этом направлении.
В результате научной деятельности Н.Я. Бичурина была существенно обогащена источниковая база отечественной – и не только ее – синологии. «Своими» ученый в 1849 г. назвал только первые две части «Записок о Монголии»,  «Историческое обозрение ойратов, или калмыков», «Китайскую грамматику». Все остальное – буквальные переводы, прежде всего китайских авторов. Но следует отметить, что Н.Я. Бичурин, как и многие другие ученые его времени, не называл использованные источники. И это обстоятельство, безусловно, осложняет проверку их достоверности. 
Огромной заслугой Н.Я. Бичурина является то, что он первым в русской и мировой науке стал отстаивать идеи о самобытности китайской культуры, отбросив модные тогда теории о вавилонском или египетском ее происхождении. Он достаточно резко выступал против попыток ряда западных авторов представлять Китай варварской страной. 
В то же время, видимо, из-за стремления «защитить» Китай, сам Н.Я. Бичурин не избежал другой крайности – пристрастного отношения к этой стране, ее идеализации, особенно китайской политической системы. По его утверждению, законы Китайской империи «столь близки к истинным началам народоправления, что даже образованнейшие государства могли бы кое-что заимствовать из них»  [14. С. 299]. Это позиция  ученого вызывала критические упреки таких современников, как В.Г. Белинский, О.М. Ковалевский. В.Г. Белинский, например, писал: «Почтенный отец Иакинф показывает нам более Китай официальный, в мундире и с церемониями… Все эти законы и гарантии хороши только на бумаге, а на деле служат только к обогащению берущих взятки и утеснению дающих взятки» [14.  С. 299].   
Признавая наличие оснований для критических упреков в адрес Н.Я. Бичурина, следует иметь в виду, что его идеализация Китая была в определенной степени следствием распространенных в российском обществе того времени идей Европейского Просвещения. Просветители в поисках модели наилучшего общественного и государственного устройства, не находя таковой на Западе, обращали свои взоры на Восток, питали явную слабость к Китаю. 
Упрекали   Н.Я. Бичурина (Ю. Клапорт, О.И. Сенковский) и в неточности переводов. В этой связи интерес представляет такой факт. В 1961 г. АН СССР осуществила 2-е издание работы Н.Я. Бичурина «Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние 
времена» в 3-х томах. Ее хронологические рамки – II тыс. до н.э. – IX в. н.э. Н.Я. Бичуриным были проработаны 35 китайских хроник, географических трактатов и исторических энциклопедий (многие из них состояли из нескольких томов). Ученым, готовившим издание 1961 г., была поставлена задача – проверить подлинность переводов Н.Я. Бичурина. Их вывод: переводы о. Иакинфа обладают всеми качествами, чтобы принять их за основу при систематических работах по изучению народов в рассматриваемый период. 
Огромная роль Н.Я. Бичурина в распространении научных знаний о Китае и других странах Востока (в том числе и через периодическую печать), в расширении кругозора своих современников, формировании  у образованной общественности интереса к Востоку, уважительного отношения к этой цивилизации.
Н.Я. Бичуриным было опубликовано 14 крупных работ. Но это только часть его научного наследия. Многие его труды  остались в рукописях.
Он высоко поднял престиж российского востоковедения на Западе, где его труды знали и ценили. Некоторые из них незамедлительно после публикации в России переводились на французский язык.  Свидетельством европейской известности Н.Я. Бичурина было избрание его членом Лондонского и Парижского Азиатских обществ.
Таким образом,  Н.Я. Бичурин был знаковой фигурой в российском востоковедении не только в первой половине XIX в.  Его научная деятельность формировала те качества востоковедения, которые в полной мере проявили  себя в последующие годы. Труды  современников Н.Я. Бичурина - П.И. Каменского, С.В. Липовцова, З.Л. Леонтьевского, несмотря на масштабность его трудов, тем не менее, тоже не потерялись в истории отечественного востоковедения. Сравнительно небольшое количество оригинальных научных работ в рассматриваемый период сторицей возмещалось изданием переводов  сочинений китайских авторов, созданием словарей, многие из которых до сих пор сохраняют свою значимость, представляют интерес для лингвистов, историков.
Российская синология, возникнув в XVIII в., с самого начала держала в поле своего зрения  окраинные территории Китая и соседние с ним страны – Маньчжурию, Тибет, Монголию. В первой половине XIX в. происходит заметное обособление маньчжуроведения, монголоведения, тибетоведения. 
Маньчжуристику в рассматриваемый период представляли ученые, чьи имена уже  назывались выше. Так, С.В. Липовцовым были составлены «Маньчжурский букварь», «Маньчжуро-китайско-русский словарь. З.Л. Леонтьевский был автором 15-томного Китайско-маньч-журско-латино-русского словаря. Разработкой проблем методики преподавания маньчжурского языка много и плодотворно занимался                О.П. Войцеховский. На занятиях со студентами он читал маньчжурские тексты, сопровождая их грамматическими комментариями. Им было написано пособие «Грамматические правила маньчжурского языка, доселе никем не изложенные». В учебном процессе О.П. Войцеховский использовал свой словарь, над составлением которого работал многие годы. Работа над словарем была начата еще в Пекине, затем продолжена в Петербурге, Казани. По его завершении этот трехтомный труд приобрела библиотека Казанского университета.  
Зарождение научного академического монголоведения в России связано с именем Якова Ивановича (Исаака Якоба) Шмидта (1779–1847). Приехав в Россию из Амстердама, где он получил хорошее образование, Я.И. Шмидт первоначально работал в торговой фирме. Оказавшись по коммерческим делам в Калмыкии, он изучил калмыцкий язык и, в конце концов, полностью переключился на изучение восточных языков, занялся наукой.
Я.И. Шмидт разработал и опубликовал первые в России  грамматику монгольского языка и монгольско-немецко-русский словарь. Он перевел на русский язык монгольскую летопись Саган-Сэцэн (1829 г.) и монгольское сказание о Гэсэре (1839 г.). Исторические летописи и гэсэриада благодаря Я.И. Шмидту, открывшему богатство монгольской литературы, по сей день входят в число излюбленных тем монголоведов. 
Усилиями Я.И. Шмидта монгольский язык и монгольская литература   были введены в разряд академических дисциплин  (выше уже шла речь об открытии в Казанском университете в 1833 г. первой в России и Европе кафедры монгольского языка и монгольской словесности).
Несмотря на короткую жизнь, оставил свое имя в зарождавшемся монголоведении  Д. Банзаров (1822–1855). Сын байкальского казака, он с золотой медалью окончил Казанскую гимназию, затем – Казанский университет. В университете Д. Банзаров овладел в качестве основного монгольским, а также другими восточными языками. Уже в студенческие годы Б. Банзаров занимался переводами. Среди его работ особое место занимает сочинение «О черной вере или шаманстве у монголов». В нем раскрывалась сущность шаманизма как  религиозной системы монголов. Б. Банзаров, таким образом, стал пионером в изучении этого культурного явления.
Выдающимся монголоведом XIX в. был О.М. Ковалевский.

Осип Михайлович Ковалевский (1801–1878) –  родом из Польши. Еще в  студенчестве в  университете Вильно он проявил большой интерес к научной работе, опубликовал 7 статей по античной литературе. Был членом общества филоматов, объединявшего молодых людей Польши, Литвы, Белоруссии. За участие в нем арестован и в 1824 г. выслан в Казань. Поступил в Казанский университет, где вынужден был из-за отсутствия специализации по античной филологии заняться восточными языками – татарским и арабским и за 3 года прекрасно овладел ими. Руководством университета, в планы которого входило открытие кафедры монгольского языка и монгольской словесности, вместе с А.В. Поповым был направлен в командировку для изучения этого языка. Побывал в Бурятии, Монголии, Китае. Кроме монгольского, освоил тибетский и маньчжурский языки. За время командировки приобрел много рукописей и книг на монгольском языке. Составленная им коллекция превратила библиотеку Казанского университета в одно из богатейших хранилищ монгольской письменной литературы того времени. В Совет университета  О.М. Ковалевский сообщал: «Все, что только возможно было приобрести в Пекине для истории монголов, Китая и Тибета, находится в моих руках» [14. С. 127]. Успешно сдав по возвращении из командировки экзамен в Петербурге Я.И. Шмидту, О.М. Ковалевский в 1833 г. возглавил в Казанском университете кафедру монгольского языка и монгольской словесности. В 1855–1860 гг. он был ректором Казанского университета. В 1862 г. получил возможность вернуться на родину. Был профессором Варшавской главной школы, преобразованной в 1869 г. в Варшавский университет. Умер в 1878 г.

Научное наследие О.М. Ковалевского огромно. Разработанные им «Краткая грамматика монгольского языка» (1835 г.) и два тома «Монгольской хрестоматии» (1836 г.) получили известность во Франции, Германии. В 1847 г. О.М. Ковалевский не без гордости писал ректору Казанского университета Н.И. Лобачевскому: «В Берлинском университете монгольский язык преподается по моим учебникам, о чем удостоверяют печатные каталоги лекций» [14. С. 129]. 
Французские ориенталисты избрали О.М. Ковалевского членом Азиатского общества в Париже. Первый том изданного им «Монголо-французско-русского словаря» был удостоен Демидовской  премии российской Академии наук.
Главный научный труд О.М. Ковалевского – «Буддийская космология». Он до сих пор остается единственной книгой на русском языке, в которой излагаются эсхатологические представления буддистов.
Научное наследие О.М. Ковалевского  не ограничивается названными трудами и включает в себя еще целый ряд работ как опубликованных, так и не увидевших свет. В рукописном виде остались, например, 3-томная «История монгольской литературы», «История Востока», «Сравнительная грамматика монголо-тюрко-финнов». И все это создавалось одновременно с огромной административно-организационной работой  (заведованием кафедрой, ректорством).
В становление монголоведения внес свой вклад и Н.Я. Бичурин, «монгольские» работы которого уже назывались выше. Он первый ввел в научный оборот китайские источники по монгольской истории.
Изучение Монголии неизбежно выводило ученых-монгловедов на проблемы ламаизма, а это, в свою очередь, – на Тибет, т.к. ламаизм, будучи разновидностью буддизма, возник в Тибете. Многие сочинения на монгольском языке на самом деле были переводами с тибетского. Поэтому не случайно, что монголоведы становились и  тибетоведами.
Оригинальная грамматика тибетского языка была составлена             Я.И. Шмидтом. Принцип, который он использовал при составлении своих тибето-русского и тибето-немецкого словарей до сих пор остается единственным в тибето-иноязычных словарях. Суть его – в расположении слов по корневому принципу, а не по первому знаку в написании.
Я.И. Шмидту принадлежит и целый ряд переводов с тибетского языка. Среди них – сборник «Мудрый и глупый» (Я.И. Шмидт опубликовал также и тибетский текст этого сборника). До сих пор существенно не поколеблено  объяснение происхождения тибетского языка, данное Я.И. Шмидтом.
Владимир Васильевич Горский (1819–1447)  свою короткую жизнь посвятил переводу тибетского сочинения, которое, по мнению специалистов, является важным источником по истории буддийских школ и направлений. Этот перевод и его публикация смогли бы существенно продвинуть вперед российское тибетоведение. Но перевод по причине ранней смерти В.В. Горского не был завершен, а желающих продолжить его труд не оказалось.
Судя по названиям неизданных работ О.М. Ковалевского – «Биография Джонкавы – реформатора буддизма в Тибете», «Биография Джоя-Пандиты», «Биография Далай-лам Тибетских», – его тоже интересовал северный буддизм. Биографии далай-лам, как считают специалисты, писались О.М. Ковалевским на основе тибетских источников, переведенных на монгольский язык, и их публикация также могла ускорить развитие как отечественного, так и западноевропейского тибетоведения. 
Заметным явлением в российском тибетоведении стал опубликованный в 1928 г. Н.Я. Бичуриным перевод с китайского «Описания Тибета в  нынешнем его состоянии». «Описание» содержало подробные историко-географические сведения о Тибете. Труд Н.Я. Бичурина  с интересом был воспринят и за рубежом, о чем говорил его перевод  на французский язык, осуществленный почти сразу (в 1831 г.) после его появления в России. Сам же Н.Я. Бичурин географическое описание Тибета дополнил книгой, в которой собрал все свои переводы, посвященные истории Тибета.
Новых рубежей российское  тибетоведение достигло в работах академика Антона Антоновича Шифнера. Им, в частности, была написана с использованием тибетских источников «Биография Будды», составлен и издан буддийский санскритско-тибетско-монгольский словарь (1859 г.). Словарь имел важное  значение для исследования религиозной философской литературы Тибета и Монголии. А.А. Шифнер занимался также научным изучением фонетики  и морфологии тибетского языка (в отличие от Я.И. Шмидта, который в своей грамматике преследовал в большей степени учебно-образовательные практические цели).               А.А. Шифнеру принадлежит также и первое исследование индийских сказочных сюжетов в буддийской литературе на тибетском языке.
Труды Я.И. Шмидта, Н.Я. Бичурина, Д. Банзарова, О.М. Ковалевского, А.А. Шифнера в первой половине XIX в. выдвинули монголоведение и тибетоведение  на передовые позиции в европейской науке.
В рассматриваемый период появились в России и первые индологи. Один из них – Герасим Степанович Лебедев. Его судьба сложилась так, что в 1785–1797 гг. он жил в Индии, где изучил два новоиндийских языка – бенгальский и калькуттский. Вернувшись в Россию, Г.С. Лебедев добился разрешения на публикацию своих работ по индийским языкам. Главный его труд – «Беспристрастное созерцание систем Восточной Индии Брагменов» (1805 г.) [13, С. 493–496].
У истоков индийской филологии в России стоял Р.Х Ленц (1808–1836). Он первым, увлекшись во время пребывания в странах Западной Европы санскритом, начал его преподавание в Петербургском университете. 
Другим энтузиастом санскрита стал П.Я. Петров (1814–1875). Он много лет занимался преподаванием санскрита в Казанском, Московском университетах, написал несколько научных работ. Но крупных среди них не было, и научной школы  П.Я. Петрову создать не удалось. Тем не менее, историки науки отдают ему должное как индологу. Подчеркивается, что его научные работы наметили отрыв санскрита от общего языкознания, прокладывали путь к изучению новоиндийских языков.
В целом российская индология в первой половине XIX в.  явно отставала  от таких «востоковедений», как синология, монголоведение, тибетоведение, маньчжуристика. Безусловно, сказывались отдаленность Индии, отсутствие общих границ, непосредственных геополитических интересов России в этом регионе как важнейших стимулов к его изучению, а также колониальное господство Британии в Индии. 

ХХХ
Таким образом, в области синологии, монголоведения, тибетоведения, маньчжуроведения российское востоковедение в первой половине XIX в. выдвинуло немало выдающихся ученых, чьи научные труды получили широкое признание в западноевропейской ориенталистике.  Деятельность Н.Я. Бичурина, О.М. Ковалевского, Я.И. Шмидта и др. характеризовали такие качества, как выход на новые научные явления, направления, оригинальность в их разработке, широта интересов. 
Как и во всей мировой науке, российское востоковедение в середине XIX в.    представляло   собой конгломерат наук, в котором внутренняя – по дисциплинам – специализация только намечалась. Но обособление, «автономизация» монголоведения, тибетоведения, маньчжуроведения  приобрели заметный характер.
Основным содержанием деятельности востоковедов оставались выявление, перевод, комментарии древних и средневековых текстов. Монографические авторские исследования по отдельным проблемам были, как и ранее, редкостью.
Узкими были  тематические, хронологические масштабы изучения Востока,  К изучению проблем современного развития стран или регионов Востока ученые практически не обращались.

Вопросы и задания

1. Что нового появилось в системе востоковедных научных и учебно-образовательных учреждений России?
2. В чем проявилась ведущая роль Казанского университета в развитии  востоковедного образования в России?
3. Что нового, по сравнению с предшественниками, было в научной деятельности Н.Я. Бичурина?
4. Как  можно объяснить,  что монголоведение,  тибетоведение, маньчжуроведение в первой половине XIX в.  явно  обособлялись   в автономные востоковедные отрасли?

Глава V.
Система востоковедных учреждений в России во второй половине XIX–начале XX вв.

Научные и учебно-образовательные центры. Востоковедные структуры в системе правительственных учреждений. Научные востоковедные общества.

Рассматриваемый период характеризуется расширением колониальной экспансии в Азию, Африку, укреплением в этих регионах Британии, Франции, попытками других государств, опоздавших к разделу мира, пересмотреть его итоги. В этом плане показательна, прежде всего, политика Германии. В 1880-х гг. она захватила большие территории в Африке и часть Новой Гвинеи, что вызвало большое недовольство Англии и Франции. В 1898 г. Германия добилась у Китая отдачи ей в аренду богатой провинции  Шаньдун.  Вместе с другими странами она участвовала в подавлении восстания ихэтуаней в Китае 1899 г.
В северо-восточной части Азии на роль военно-политического гегемона претендовала переживавшая после революции Мэйдзи бурный экономический рост Япония. Искусно используя в своих интересах противоречия между европейскими империалистическими государствами, Япония захватила ряд территорий. В 1894–1895 гг. в результате победы Японии в войне с Китаем она оккупировала Корею, затем китайский остров Тайвань. В результате русско-японской войны к Японии отошли часть Сахалина, Курильские острова. В сфере ее влияния оказались Корея и Маньчжурия.
В развертывавшейся борьбе за передел мира  явно не была сторонним наблюдателем и Россия  – она принимала в ней заметное участие. Присоединив в 1860–1870-х гг. Среднюю Азию, Россия со всей определенностью заявила о своем стремлении геополитически закрепиться в этом регионе. На рубеже XIX–XX вв. активизировалась политика России на Дальнем Востоке (строительство КВЖД, аренда Ляодунского полуострова). Появились контакты России с отдаленными государствами Юго-Восточной Азии.
Еще одним фактором, характеризующим Восток в рассматриваемый период, было начавшееся пробуждение Азии. Его символом стал Китай (восстания в Синьцзяне в 1857 г., ихэтуаней – в 1899–1901 гг., Синьхайская революция 1911 г.).
Таким образом, общественная и государственная потребность в востоковедении не только сохранялась, но и усиливалась. Причем для России эта потребность дополнялась рядом обстоятельств. Наиболее значимое из них – принципиальное отличие Российской империи от других империй того времени. Социально-экономические, политические изменения в жизни европейских метрополий непосредственно не сказывались на жизни их заморских территорий в силу удаленности последних. В России же все преобразования, сопровождавшие модернизацию, прямо или косвенно воздействовали на все стороны жизни ее национальных окраин, в том числе и в Азиатской части страны. И это усугубляло как проблемы, существовавшие на окраинах, так и осложняло модернизационные процессы в европейской России.
Масштабная реорганизация востоковедного образования, осуществленная в России в середине XIX в., была своеобразным ответом на вызовы, которые порождались новыми реальностями как внешнего, так и внутреннего характера.
В соответствии с Указом от 22 октября 1854 г. Восточное отделение в Санкт-Петербургском университете преобразовывалось в факультет восточных языков (ФВЯ). Одновременно либо ликвидировались, либо существенно сокращались востоковедные структуры в других университетах. Фактически в Министерстве народного просвещения оставалось только одно  высшее учебное заведение, в котором могла вестись подготовка востоковедных кадров.
Обоснованием для создания такого центра служили различные соображения. Именно в Петербурге сосредотачивались основные собрания восточных книг, рукописей (Азиатский музей, Публичная библиотека), востоковедные академические кадры, Учебное отделение Азиатского департамента МИД. То есть именно Петербург располагал всем необходимым (кадры, источниковая, материальная база) для обеспечения высокого уровня подготовки востоковедов. Принималась во внимание и финансовая сторона дела – концентрация    средств, а не их распыление. Безусловно, сыграли свою роль соображения политического характера – возможность максимального государственного контроля деятельности структуры, занятой подготовкой кадров, предназначение которых – эффективно проводить и защищать политику Росси на всех ее восточных направлениях. 
Развиваясь в первой половине XIX в. преимущественно вширь, университетское востоковедение не смогло выработать четкого представления о целях и задачах своего движения. Далеко не всегда университеты находили общий язык по проблемам, связанным с программами обучения востоковедов, с различными правительственными учреждениями, заинтересованными в востоковедных кадрах.
Предполагалось, что ФВЯ станет центром подготовки молодых людей для преподавательской, научной деятельности, а также для службы в государственных структурах.
По указу 1854 г. на ФВЯ учреждалось девять кафедр: арабского, персидского, турецкого, монгольского и калмыцкого, китайского, еврейского, маньчжурского, армянского, грузинского языков, каждая из которых делилась на разряды.
Торжественное открытие ФВЯ состоялось 27 августа 1855 г. (по ст. ст.). Первым деканом факультета стал А.К. Казем-Бек. В числе профессоров факультета оказался весь цвет российского востоковедения того времени. Преподавание монгольского языка обеспечивал А.В. Попов, калмыцкого – К.Ф. Голстунский, китайского и маньчжурского –               В.П. Васильев, истории санскритской литературы – К.А. Коссович.
Единого мнения относительно направления деятельности факультета в профессорской среде не было. А.К. Казем-Бек разделял официальную точку зрения. Суть ее он изложил в своей речи при открытии ФВЯ: «…назначение нашего факультета чисто практическое, непосредственно применяемое к делу, именно – приготовление молодых людей для службы по ведомству иностранных дел, военному и другим, между инородцами, живущими в пределах нашего отечества… Ученая цель  должна занимать наш факультет  настолько, насколько это необходимо для приготовления нужных для него преподавателей языков азиатских» [16. С.  9].
Такой подход вызвал резкие возражения со стороны целого ряда профессоров:  А.О. Мухлинского, И.Н. Березина и др. По-видимому, это столкновение мнений привело к отставке А.К. Казем-Бека с поста декана.  
Позиция ФВЯ относительно своего предназначения была достаточно четко сформулирована  в записке, составленной в 1864 г.: «… практические цели факультета, сколь ни важны они, составляют лишь часть его задачи, заключающейся, главнейшее, как и задача всякого другого факультета, в ученой обработке и распространении сведений, входящих в круг преподаваемых в нем предметов» [16. С. 13]. 
В дореволюционный период ФВЯ претерпел не одну организационную перестройку, в ходе которых в его структуре происходили заметные изменения. 
В 1860-х гг. на факультете открылась – впервые в мире – кафедра истории Востока, что свидетельствовало    об углублении процесса обособления исторической науки внутри общего востоковедения. Она должна была обеспечить чтение трех исторических дисциплин: историю семитских народов, историю Северо-Восточной Азии, историю арийских народов Азии. На кафедру истории Востока был приглашен В.В. Григорьев (1816–1881), который мог обеспечить только одну из этих дисциплин. Поскольку не существовало «никакой книги в европейской литературе, которая могла бы служить руководством», он стал излагать свой предмет, после общего географо-этнографического введения, в хронологическом порядке источников с «критическим разбором оценок и гипотез, высказанных европейскими ориенталистами по отношению к событиям, лицам и народам Северо-Восточной, иначе Средней Азии» [16. С. 11–12].  Исторические дисциплины читались на ФВЯ и преподавателями языковых кафедр. Так, китаист В.П. Васильев вел курс по истории Китая, османист В.Д. Смирнов – по истории Турции,                 К.П. Патканов – по истории Персии и т.п.
Руководство ФВЯ активно выступало за открытие новых языковых кафедр. Примечательна в этом плане докладная записка декана В.П. Васильева ректору Петербургского университета М.И. Владиславлеву в 1888 г. «Факультет восточных языков, – писал декан, – был основан в то время, когда государственные сношения России были еще ограничены. Мы еще не заключили трактата с Японией, не были соседями с Кореей, не приблизились к границам Индии. Потому не было введено преподавание японского, корейского   и требуемого в настоящем положении знания индустанского (урду)…» [16. С. 303–304].
Ходатайство В.П. Васильева об открытии новых кафедр для преподавания названных им языков народов Восточной и Юго-Восточной Азии ректором было поддержано. Но на министерском уровне ходатайство удовлетворения не получило. Не помогла даже ссылка М.И. Владиславлева на то, что даже Германия, которая на Востоке граничит только с Россией, устраивает в Берлине Академию восточных языков, причем, по ироничному замечанию ректора, «не для изучения одних суффиксов и флексий» [16. С. 304]. 
Вопрос об учреждении кафедры японского языка и японской словесности был положительно решен лишь в феврале 1898 г. Но следует заметить, что преподавание японского языка, велось на ФВЯ, хотя и с некоторыми перерывами, с 1870 г. Осуществлялось оно главным образом сотрудниками МИД. Так, первым преподавателем японского языка был «японец, состоящий на службе Азиатского департамента коллежский ассесор Яматов». Он прибыл в Россию с миссией                Е.В. Путятина, при крещении получил имя Владимир, отчество – в честь своего крестного отца И.А. Гошкевича, фамилию – от древнего основателя Японии. Занятия В.И. Яматова (он вел их в 1870–1874 гг.) посещали такие в будущем известные востоковеды, как В.Я. Костылев,                А.М. Позднеев. В.И. Ямотова  сменили сотрудники японского посольства в Петербурге Ниси Токудзиро, Андо Кэнскэ.  А. Кэнскэ провел работу по систематизации более 3,5 тыс. книг, подаренных университету японским принцем Арисугава Тарухито. Куроно Есибуми (Иосиф Николаевич), рекомендованный факультету японским посланником, не только продолжил преподавательскую деятельность своих коллег, но и  занимался составлением учебных пособий [13. С. 726–728]. 
Что касается преподавания корейского языка, то оно началось в  1880-х гг. и осуществлялось сотрудниками корейской дипломатической миссии. В начале XX в. руководство ФВЯ вновь неоднократно поднимало вопрос об открытии кафедры корейского языка. Не получив положительного ответа, факультет проявил собственную инициативу и в 1915 г. направил своего выпускника по китайско-японскому разряду Н.К. Конрада в Корею для специализации по корейскому языку.                  Н.И. Конрад выдержал экзамен на степень магистра корейской словесности, но корееведом не стал. Таким образом, кафедра корейского языка и корейской словесности в главном востоковедном учебном заведении России к 1917 г. создана не была.
В 1913 г. студенты ФВЯ Петербургского университета специализировались по семи разрядам (некоторые еще делились на отделы). Таковыми были 1) арабо-персидско-турецко-татарский; 2) китайско-маньчжурский; 3) монгогло-маньчжурско-татарский; 4) японо-китайский; 5) еврейско-арабо-сирийский; 6) армяно-грузинский; 7) санскритской словесности. Как видно, ФВЯ в дореволюционный период располагал широким спектром востоковедных специализаций.
Как уже отмечалось, в отношении востоковедного образования существовали различные подходы. Правительственные государственные структуры выступали за его полное подчинение практическим потребностям. Научная общественность в большинстве своем – за гармонизацию целей науки и практики. В этом контексте показательна речь выдающегося российского индолога И.П. Минаева, произнесенная им на годичном акте Санкт-Петербургского университета в 1884 г.
Научно-исследовательская работа на ФВЯ велась по двум основным направлениям:
1. Восточная филология. Она охватывала комплексно изучаемые языки и литературу стран Востока;
2. История стран Востока. В исследованиях ученых факультета по этому направлению выделялись три тематических линии – гражданская история, история культуры, история религий.
В начале XX в. в рамках названных направлений достаточно явно проявлялась дифференциация – выделение в качестве самостоятельных ряда научных дисциплин. Такой статус приобретали археология, литературоведение, сравнительное языкознание.
Факультет восточных языков тесно сотрудничал с Азиатским музеем Академии наук. АМ был уникальным научным учреждением. Он располагал крупным собранием восточных манускриптов, книг на восточных и европейских языках. Большую ценность представлял собой архив АМ, в котором хранились неизданные материалы, черновики работ многих российских востоковедов, начиная с Байера. Музей поддерживал связи с десятками библиотек, научных учреждений, книготорговых фирм мира.
Книжное и рукописное собрание АМ пополнялось в результате поездок, экспедиций востоковедов в страны Востока, поступали из Азиатского департамента МИД, зарубежных российских дипломатических представительств. Немалая часть собрания АМ – это подаренные ему коллекции частных лиц.  Уникальная китайская коллекция на протяжении многих лет собиралась членами Пекинской духовной миссии. В 1876 г. АМ пополнился книгами, которые были подарены III Международному конгрессу ориенталистов, проходившему в Санкт-Петербурге. Заслуживают внимания экспедиции АН, которые были организованы в период Первой мировой войны в зоны боевых действий для спасения памятников культуры.
К 1917 году значительная часть колоссальных фондов АМ была систематизирована, описана, внесена в каталоги. Это – результат научно-исследовательских изысканий не одного поколения сотрудников музея. В разное время Азиатским музеем руководили такие выдающиеся ученые, как  Х.Д. Френ, Б.А. Дорн, В.В. Радлов, С.Ф. Ольденбург (последний занимал должность директора музея с 1916 г. по 1930 г.).
Фондами АМ пользовались ученые Англии, Франции, Германии. Это свидетельствовало как о стремлении Музея укреплять международные научные связи, так и о высокой научной ценности его собраний.
Таким образом, Азиатский музей, несмотря на свое название, не был музеем в привычном смысле этого слова – функции хранилища сочетались в нем с научно-исследовательской работой. Азиатский музей – это важное научно-исследовательское учреждение не только в составе АН, но и во всем российском востоковедении.
Учебно-образовательное и научное востоковедение в рассматриваемый период географически не ограничивалось только столицей. Оно продолжало существовать в университетах Дерпта, Харькова, Киева, Одессы. В последней трети XIX в. ряд известных ученых выдвинула Москва (А.Е. Крымский, В.А. Гордлевский). Однако крупных востоковедных отделов в этих университетах не было.
Заметным явлением в российском востоковедении начала XX в. стало открытие Восточного института во Владивостоке в 1899 г. [19]  Мотивация решения о создании нового востоковедного центра именно в этом регионе была напрямую  связана с обострением международной политической ситуации на Дальнем Востоке.
Первым директором Восточного института стал А.М. Позднеев. В институте работали японисты В.М. Мендрин, Е.Г. Спальвин,                    Д.М. Позднеев, монголовед Г.Ц. Цыбиков, китаевед П.П. Шмидт, кореевед Г.В. Подставин и др. В 1902–1922 гг. сотрудником института был Н.В. Кюнер.

Николай Васильевич Кюнер (1877–1955) закончил ФВЯ. В 1909 г. защитил магистерскую диссертацию, в качестве которой представил 4-томное «Описание Тибета». Во Владивостокский период своей научно-педагогической деятельности Н.В. Кюнер  написал более 65 работ,  из которых 45 были опубликованы. Это работы по экономической географии Китая, Кореи, географии стран Востока, японской эмиграции, охране памятников старины в Китае, состоянии японской исторической науки и т.д. Н.В. Кюнер обладал огромной эрудицией, знал, по его собственному признанию, 11 иностранных языков, в том числе 6 восточных.

Обучение в Восточном институте не ограничивалось рамками классической филологии. Акцент здесь делался на изучении разговорных языков народов Восточной Азии. В учебных планах были широко представлены курсы, раскрывавшие экономическое состояние стран региона (промышленность, торговля, таможенное дело и т.п.), их политическое устройство, внешнюю политику, международную ситуацию. Комплекс страноведческих дисциплин в институте велся в объеме и аспектах, которых не знал ни один востоковедный вуз России того времени.
Из школ восточных языков, существовавших в России в рассматриваемый период, наиболее известными были школы в Урге (1865–1917 гг.) и Кульдже (1884–1895 гг.).
Немало нового во второй половине XIX–начале XX вв. появилось в востоковедной деятельности правительственных учреждений. В МИД она в целом сохранила обозначившиеся еще раньше направления. Но масштабы ее явно увеличились. Так, усилиями этого ведомства  в 1852 г., 1853 г., 1857 г. и 1866 г. было осуществлено издание «Трудов Российской духовной миссии в Пекине». В 1909 г. началось серийное издание «Материалов по изучению Востока» (осуществлено два выпуска – в 1909 г. и в 1915 г.). МИД регулярно публиковал труды дипломатов, работавших в странах Востока. Так, большой интерес в сообществе востоковедов вызвала книга «Отчет консула в Кашгаре Н. Петровского за 1885 г.». Немало других имен профессиональных дипломатов вписано в историю научного востоковедения.
Учебное отделение МИД осуществляло, как и ранее, подготовку переводчиков для различных структур этого ведомства. В 1883 г. по инициативе военного министерства при Учебном отделении были организованы специальные курсы восточных языков для офицеров различных родов войск. Они просуществовали 27 лет – до 1910 г.  – и выпустили 130 офицеров-переводчиков. В 1910 г. военное министерство определило новый порядок подготовки военных переводчиков.  
Востоковедная деятельность военного министерства на азиатском направлении осуществлялась в рамках созданной в 1867 г. в Главном штабе самостоятельной структуры – Азиатской части.
Востоковедные исследования военных развертывались на нескольких географических направлениях. В 1860–1880-х гг. предметом пристального внимания ведомства была Средняя Азия. Борьба за ее присоединение к России требовала всестороннего изучения этого региона. Военный министр Д.А. Милютин был дальновидным политиком и прекрасно понимал это. Поэтому 5 июня 1870 г. в письме к туркестанскому генерал-губернатору К.П. Кауфману он писал: «Малая известность этого края, разнообразие богатств природы, начинающееся развитие промышленности, быт среднеазиатского населения, в среду которого мы впервые проникли так далеко и т.д. – все это представляет богатый и интересный материал для исследований» [16. С. 142].  
Поскольку руководство Туркестанским краем осуществлялась генерал-губернатором, именно военное ведомство осуществляло работы по изучению края в «географическом, естественноисторическом и статистическом отношениях», а также по  изучению его прошлого. Так, к примеру, организационная и материальная помощь Туркестанского военного округа сделала возможными экспедиции А.П. Федченко, исследования зоолога и зоогеографа Н.А. Северцова. Оба они были выдающимися учеными-путешественниками. Первый научный труд по истории, географии, социальным отношениям в Восточном Туркестане (Кашгарии) принадлежал Ч.Ч. Валиханову. В 1858 г. он инкогнито побывал там, будучи офицером русской армии.
Во второй половине XIX в. военные активно исследовали Дальний Восток. Среди офицеров, особо отличившихся на этом поприще, были  Г.И. Невельской, Н.М. Пржевальский, М.И. Венюков [11].
Объектом военного востоковедения являлись в регионе Дальнего Востока и сопредельные с Россией страны Китай, Япония.
Н.М. Пржевальским (1839–1888) было положено начало крупномасштабным экспедициям в Центральную Азию. Под его руководством состоялись 4 научные экспедиции в этот регион. Отчеты о них, книги, опубликованные исследователем, – это блестящая страница в истории отечественного и мирового востоковедения. В них скурпулезно воссоздавалась яркая картина природы, климата, растительности, рельефа местности. В результате экспедиций  Н.М. Пржевальского был сделан  ряд географических открытий: установлены основные направления хребтов Центральной Азии, выявлены новые хребты, уточнены границы Тибетского нагорья и т.п., собраны обширные геологические, ботанические, зоологические коллекции. За время своих путешествий Н.М. Пржевальский прошел более 30 тыс. км, причем, несмотря на все опасности и трудности путешествия по труднодоступным местам, ни один из членов его экспедиций не погиб.
В 1891 г. Русское географическое общество учредило серебряную медаль и премию им. Н.М. Пржевальского (в 1946 г. медаль стала «золотой»).  Его имя носят город, хребет в системе гор Куньлуня, ледник на Алтае, ряд видов животных. 
Огромное научное значение имели исследования другого русского офицера П.К. Козлова (1863–1935). Он был участником экспедиций В.И. Робровского, Н.М. Пржевальского, сам руководил рядом экспедиций – Камской (в восточный Тибет), Монголо-Сычуанской. Они принесли П.К. Козлову мировое признание. Особую славу он снискал в связи с открытием в пустыне Гоби  древнего города Хара-Хото.
Первую информацию о Черном городе, засыпанном песками, сообщил еще в 1892 г. Г.Н. Потанин.

Григорий Николаевич Потанин (1835–1920) – известный сибирский общественный деятель, ученый. В 1863–1899 гг. он был участником ряда экспедиций в Северо-Западную, Центральную Монголию, Северный Китай, восточный Тибет, на Большой Хинган. В ходе этих экспедиций  в географически малоизвестные и малоизученные области Центральной Азии были собраны большие зоологические коллекции, материалы по культуре, быту, народному творчеству тюркских, монгольских народов, китайцев, дунган. Собранные материалы обобщены в работах               Г.Н. Потанина «Очерки Северо-Западной Монголии» (Вып. 1–4, 1881–1883), «Тангутско-Тибетская окраина Китая и Центральной Монголии» (В 2-х томах, 1893) и др. 

Экспедиция П.К. Козлова достигла развалин Хара-Хото в 1908 г. Здесь были обнаружены книги, рукописи, буддийские иконы, бумажные деньги, предметы бытового назначения. В 1909 г. находки пополнились целой коллекцией книг на китайском и каком-то неизвестном языках. В ходе последующего исследования этой коллекции А.И. Ивановым был выявлен китайско-тангутский словарь XII в., что открывало, наряду с другими найденными словарями, путь к изучению языка древних жителей Хара-Хото.
Инициатива военно-стратегического изучения Японии принадлежала М.И. Венюкову. По окончании Академии Генерального Штаба он в 1856 г. был направлен в распоряжение генерал-губернатора Восточной Сибири. В 1868 г., уже накопив значительный опыт в научных экспедициях по Дальнему Востоку, М.И. Венюков после неудачной попытки попасть в Японию послал экземпляр своей книги об этой стране военному министру Д.А. Милютину. В  сопроводительном письме М.И. Венюков просил предоставить ему возможность поработать при российских миссиях в Китае и Японии, считая это «не бесполезным для правительства и для всего русского общества». Поддержка министра, настойчивость самого М.И. Венюкова сыграли свою роль. Военному министру было разрешено выделить средства на двухгодичную командировку полковника М.И. Венюкова в Японию. В его донесениях из этой страны в Военно-ученый комитет было немало сведений, представлявших интерес не только для военных. Обобщением командировки М.И. Венюкова стала его книга «Обозрение японского архипелага в современном его состоянии» (1871 г.).
Однако серьезных попыток научного изучения  Японии в военном ведомстве не предпринималось вплоть до японо-китайской войны 1894–1895 гг. Война со всей очевидностью показала, что у России на Дальнем Востоке появился сильный соперник. Об этом писали в своих докладных записках полковник Генерального штаба В. Альфтан «Опыт разработки вопроса о столкновении в будущем между Россией и Японией» и аналогичной – поручик А.М. Волконский (обе составлены в 1897 г.).
Проблемами востоковедения занимались и другие правительственные учреждения. Так, в конце XIX–начале XX вв. заметно активизировалось на этом направлении Министерство финансов, возглавляемое С.Ю. Витте. К примеру, по  инициативе Министерства и на его средства были изданы обобщающие труды по Китаю, Корее, подготовленные учеными Восточного института Д.М. Позднеевым, Е.Г. Спальвиным, Н.В. Кюнером  и др.
Таким образом, востоковедная деятельность в рамках правительственных структур и под их эгидой представляет собой важную и интересную страницу в истории отечественного востоковедения. 
Новое явление в российском востоковедении второй половины XIX–начала XX вв. –  научные  общества. Они объединяли широкий круг людей: профессиональных ориенталистов, студентов, краеведов, всех, кто интересовался Востоком. 
В 1849 г. в России было создано Русское географическое общество (РГО). С самого начало одной из главных задач РГО стало изучение Азии – Азиатской России, а также азиатских регионов, примыкавших к России. В историю российского востоковедения прочно вписаны имена ученых, азиатские экспедиции которых развертывались под эгидой РГО, – Н.М. Пржевальского, Ч.Ч. Валиханова, В.А. Обручева,              Г.Н. Потанина, П.П. Семенова-Тян-Шанского.

Петр Петрович Семенов Тян-Шанский (1827–1914) был известным географом, статистиком, общественным и государственным деятелем. Значимость его имени в российской и мировой науке определяется, прежде всего, исследованиями Тянь-Шаня в 1856–1857 гг. Он был инициатором нескольких экспедиций в Центральную Азию, руководил созданием  энциклопедических справочных изданий по России («Живописная Россия», «Россия» и др.). В честь ученого назван целый ряд географических объектов, около 100 новых форм растений и животных.
Владимир Афанасьевич Обручев (1863–1956) окончил Горный институт в Петербурге в 1886 г. С 1888 г. его жизнь и деятельность оказались тесно связанными с Сибирью. Занимая должность штатного геолога Иркутского горного управления, начальника Забайкальской горной партии, В.А. Обручев занимался  геологическим изучением Сибири. Его научные работы получили признание как в России, так и за рубежом. В 1892 г. В.А. Обручев участвовал в качестве геолога в экспедиции Г.Н. Потанина в Центральной Азии. В 1901–1912 гг. он работал в Томском технологическом институте, был деканом горного и и.о. декана химического отделения. В 1905 г., 1906 г., 1909 г. по поручению и на средства ТТИ В.А Обручев совершил экспедиции в Западный Китай. Их научные результаты были изложены в 3-томном отчете (1700 страниц), написанном им вместе с М.А. Усовым. В 1912 г. после увольнения в отставку из ТТИ (в чем, несомненно, сказались либерально-демократические взгляды ученого) В.А. Обручев работал в Европейской России. В 1919 г. его избрали членом-корреспондентом АН, в 1929 г. – академиком. В.А. Обручев – автор около 1000 оригинальных работ по различным областям геологии, географии, горного дела (и это, несмотря на огромную занятость административно-организациооной работой). В.А. Обручев активно участвовал в пропаганде геолого-географических знаний. Он – автор ряда приключенческих и фантастических романов («земля Санникова», «Плутония», «Золотоискатели в пустыне»).

К 1888 году относится создание Восточной комиссии Московского археологического общества. Инициатива принадлежала ученым Московского университета и Лазаревского института. Первым ее председателем стал Ф.Е. Корш. Комиссия сыграла заметную роль в изучении культуры народов Востока, памятников литературы и письменности, воспитании молодых востоковедов. Последние приглашались на заседания для ознакомления с достижениями и проблемами русской и мировой науки. 
В 1903–1918 гг. в России действовал Русский комитет для изучения Средней и Восточной Азии (РКИСВА). Это научное общество находилось под покровительством самого императора. В правительственных  кругах образованию общества и его деятельности придавалось большое значение. В составе руководства комитета были представители научных учреждений, а также различных ведомств (МИД, МВД, военного министерства, царского двора).
Комитет имел право организовывать экспедиции, печатать отчеты о них, открывать свои филиалы. В задачи Комитета входило:
- определение памятников для научного исследования;
- определение народов, изучение которых необходимо в этнографическом и лингвистическом отношениях для спасения их для науки и исторической памяти;
- исследование торгово-экономической, политической конъюнктуры в изучаемых регионах.
Основные работы Русский комитет проводил в Восточном Туркестане (Синьцзяне), провинции Ганьсу, Средней Азии.
За 20 лет своего существования Русский комитет стал одним из ведущих специализированных центров ориенталистики в России. Благодаря Комитету проводились полевые исследования в малоизученных областях Центральной Азии, и, таким образом, географически расширялась сфера деятельности востоковедов. С комитетом связана деятельность таких выдающихся ученых, как Н.М. Ядринцев, Д.А. Клеменц, В.В. Радлов, В.В. Бартольд.

Василий Владимирович Бартольд (1869–1930) – тюрколог, академик (с 1913 г.), автор многих работ по истории Средней Азии, ислама, Арабского халифата, истории отечественного востоковедения.
Николай Михайлович Ядринцев (1842–1894) – известный сибирский общественный деятель, один из идеологов сибирского областничества, публицист, ученый. Занимался статистическим, экономическим, этнографическим изучением Сибири, ее истории. Результаты  научных изысканий  были обобщены  в ряде докладов, сделанных им  в Географическом и Археологическом обществах в Петербурге, в научных публикациях, прежде всего в таких капитальных трудах, как «Сибирские инородцы, их быт и современное положение», «Сибирь как колония в географическом и историческом отношении» Во время путешествия в северную Монголию Н.М. Ядринцев открыл развалины  Каракорума – древней монгольской столицы. 

По частной инициативе О.С. Лебедевой, переводчице русской классики на турецкий язык, в 1900 г. в Петербурге было учреждено «Общество востоковедения» (ОВ). Создание ОВ поддержало Министерство финансов, а в 1901 г. Общество оказалось в ведомстве Министерства торговли и промышленности. Свои главные задачи ОВ видело в распространении среди восточных народов адекватных представлений о России, а в русском обществе – знаний о духовной  культуре и материальных нуждах народов Востока. 
При ОВ была создана Практическая Восточная академия (устав ее утвержден в 1909 г.) с трехгодичной программой обучения. Цель Академии – «подготовка лиц в практическом знании восточных языков и стран для административной, консульской и торгово-промышленной службы и деятельности на наших восточных окраинах и сопредельных с ними странах» [16. С. 113]. Среди преподавателей Практической Восточной Академии были такие известные востоковеды, как Д.М. Позднеев, А.И. Иванов, А.Н. Самойлович.
ОВ и учрежденная им Практическая академия просуществовали до 1918 г. Значение их определяется прежде всего тем, что они своей деятельностью способствовали сближению практического востоковедения с научным.
Были  в России, кроме названных, и другие общества – Православное палестинское общество, Общество русских ориенталистов и др. Все общества, хотя и в разной степени, многое сделали для объединения   востоковедов, концентрации их усилий на наиболее перспективных и значимых направлениях изучения Востока, в конечном счете,  - активизации востоковедных исследований.  

Вопросы и задания

1. Что представляла собой реформа в области востоковедного образования, проведенная в 1854 г.?
2. Ознакомившись с аргументами авторов реформы 1854 г., определите ее «плюсы» и «минусы».
3. Как можно объяснить различия в научно-учебной деятельности ФВЯ Петербургского университета и Восточного института во Владивостоке?
4. В чем проявилась активизация востоковедной деятельности военного и дипломатического ведомств и как можно ее объяснить?
5. Какое значение для развития востоковедения имели образование и деятельность востоковедных научных обществ?          

Глава VI.
Востоковедение в России 
во второй половине XIX–начале XX вв.

Китаистика, монголоведение, тибетоведение, японоведение, корееведение, индология: новые масштабы, качества, достижения, проблемы и трудности развития.

Процессы, которые развертывались в мировой политике во второй  половине XIX–начале XX вв. и в которых Россия принимала непосредственное участие, обусловливали большой интерес российского общества к Востоку, прежде всего к Китаю. Этот интерес возник и  существовал гораздо раньше. Но корни его в XVIII в. и в рассматриваемый период были различными. В XVIII в. преобладал, скорее, культурологический интерес к Китаю  и другим cтранам Востока. В XIX в. интерес имел не только культурологический, цивилизационный характер, но и идеолого-политический.
Российская общественность находилась в поисках ответов на такие вопросы, как: что ждать России от Китая, возможно ли сближение двух стран. Эти и другие подобные вопросы были предметом полемики, которая отражалась не только на страницах научных изданий, но и в периодической печати. В ней участвовали  профессиональные востоковеды, военные, государственные деятели, писатели, философы (генерал А.Н. Куропаткин, философ В.С. Соловьев, религиозный мыслитель Н.Ф. Федоров, военный атташе в Китае Л.Г. Корнилов, востоковед С.М. Георгиевский и др.). Образ Китая в общественном сознании варьировался. Для одних он был символом высокой культуры, мудрости, для других – символом консерватизма, дикости, угрозы.
Процессы в мировой политике, общественные настроения – это элементы той среды, в которой происходило развитие российского востоковедения. И оно, так или иначе участвуя в формировании этой среды, не могло в то же время не испытывать на себе ее воздействия.

Китаистика и маньчжуроведение

В 1888 г. увидел свет китайско-русский словарь о. Палладия и                                                П.С. Попова. Именно этот словарь вписал в историю отечественного востоковедения имя П.И. Кафарова – о. Палладия, который выполнил основную часть работы по составлению словаря.
По признанию историков науки, словарь П.И. Кафарова – П.С. Попова (его чаще называют словарем П.И. Кафарова) – один из трех самых значимых подобных словарей, составленных в царской России и в СССР (два других – двухтомный словарь о. Иннокентия, 1909 г., и четырехтомный «Большой китайско-русский словарь» под ред.                    И.М. Ошанина, 1983–1984 гг.). П.И. Кафаров не успел закончить свой труд. Всю работу по его завершению и изданию взял на себя П.С. Попов, который, таким образом, показал пример самопожертвования и уважения как к науке в целом, так и к своему собрату по научному цеху.
Павел Степанович Попов (1842–1913) – из семьи священника Курской губернии. Закончил сначала духовное училище в Курске, а затем духовную семинарию. Учился в Петербургской духовной академии, из которой уволился по собственному желанию. Поступил на ФВЯ Петербургского университета (китайско-маньчжурско-монгольский разряд). Получил золотую медаль за работу «О судьбах буддизма в Средней Азии». По окончании университета начал службу в Азиатском департаменте МИД. В Пекине (с 1870 г.) прошел путь от студента-стажера до генерального консула (1886 г.). Дослужился до чина действительного статского советника (1897 г.). Консульские обязанности совмещал с составлением собственного русско-китайского словаря, а затем – с работой  по завершению труда П.И. Кафарова. В 1891 г. опубликовал дневник «Два месяца осады в Пекине». После выхода в отставку в 1902 г. начал преподавательскую деятельность на ФВЯ. Занимался подготовкой учебных пособий, переводом произведений древнекитайской классики, научными исследованиями (статьи «Изречения Конфуция, учеников его и других лиц», «Китайский философ Мэн-цзы»).  

Научное наследие П.И. Кафарова не исчерпывается названным словарем. Он был автором многих переводов, свидетельствующих о разнообразии его тематических интересов. И это разнообразие объяснимо. П.И. Кафаров длительное время жил в Китае, возглавляя 13-ый и 15-ый составы Пекинской духовной мисси в 1850–1870-х гг. Переводы П.И. Кафарова интересны не только по тематике (философия и история буддизма,  проникновения в Китай христианства, ислама и т.д.), но и обстоятельными авторскими примечаниями. Занимаясь переводами средневековых китайских авторов, П.И. Кафаров, тем не менее, понимал необходимость научного исследования современности. Коллегам по ПДМ он рекомендовал изучать ситуацию в Китае в условиях экспансии Запада. Сам он в 1869–1870 гг. по заданию Русского географического общества принял участие в этнографической экспедиции в Уссурийский край, во время которой собрал ценные материал.
Знаковой фигурой в российской синологии второй половины XIX в. был Василий Павлович Васильев (1818–1900). Выпускник Казанского университета, ученик О.М. Ковалевского, В.П. Васильев, уже получив степень магистра монгольской словесности, 10 лет в составе ПДМ жил в Китае. Вся его научная и преподавательская деятельность связана  сначала с Казанским, а затем, с 1855 г., – с Петербургским университетами. В.П. Васильев дважды избирался деканом ФВЯ, что являлось несомненным признанием не только его профессиональных, но и организаторских способностей, общественной активности. В 1866 г. В.П. Васильев стал действительным членом Академии наук.
Востоковедение было для В.П. Васильева осознанным выбором. Без знания истории Востока, по его глубокому убеждению, нельзя понять историю человечества, т.к. история Греции, Рима, т.е. Запада, – это только часть мировой истории. Он осуждал агрессивную политику Англии в отношении Китая, противопоставлял ей политику России, считал, что для России единственный вариант – это установление и укрепление добрососедских отношений с Китаем, как и с другими странами.
 Основу преподавательской деятельности В.П. Васильева составлял ряд принципов, не потерявших своего значения и сегодня. Фундаментом востоковедного образования он считал изучение восточных языков. В 1866 г. В.П. Васильев даже опубликовал работу «О преподавании восточных языков в России». Сам ученый владел почти всеми языками Восточной и Юго-Восточной Азии. Будучи преподавателем восточных языков и китайской литературы, В.П. Васильев всегда подчеркивал важность и необходимость глубокого изучения истории, знания первоисточников. В течение ряда лет он вел курс «История Китая», был автором нескольких пособий, среди которых – «Маньчжурская хрестоматия» (первое в России учебное пособие по этому языку), 3-томная «Китайская хрестоматия».
В.П. Васильевым была проделана огромная работа по составлению географических карт. Одна из них украшала аудиторию, в которой он обычно проводил занятия со студентами ФВЯ. Картографический материал был частью лекций ученого. В.П. Васильев считал, что в историческом исследовании надо идти от географии к истории, а от истории – к другим наукам и словесности.
По воспоминаниям А.И. Иванова, «грамматики, хрестоматии и пособия им (Васильевым – М.И.) составленные, долгое время были единственными не только на русском языке…» [16. С. 231].  Потребностями преподавания обязаны своим появлением и некоторые лингвистические труды В.П. Васильева («Анализ китайских иероглифов», «Графическая система китайских иероглифов»).
В 1867 г. В.П. Васильев опубликовал составленный им словарь «Опыт первого китайско-русского словаря, построенного по графической системе».  Эта система многими специалистами-лингвистами была признана простой и удобной и в дальнейшем, с некоторыми усовершенствованиями, стала применяться другими составителями словарей                 (в том числе и И.М. Ошаниным).
Круг научных интересов В.П. Васильева огромен. Историю в его научном наследии представляют такие монографии, как «История и древности Восточной части Средней Азии от Х до XIII вв.» (1857 г.),
 «История Китая», «Сведения о маньчжурах во времена династий Юань и Мин» (1863 г.).
Литература Китая стала предметом труда В.П. Васильева «Очерк истории китайской литературы» (1880 г.). В 1873 г. увидела свет его работа «Религии Востока. Конфуцианство, буддизм и даосизм». Пионерный характер имела статья ученого «Об отношениях китайского языка к среднеазиатским». В ней поднимались вопросы взаимовлияния и лексических заимствований. Статья говорит о том, что и становление сравнительного языкознания проходило не без участия В.П. Васильева. Безусловно, заниматься сравнительно-историческими исследованиями         В.П. Васильеву помогало знание многих языков.
Географическая составляющая наследия В.П. Васильева – работа «Центральная Азия и главные хребты гор в Китайских владениях». В ней впервые в русской географической литературе было дано описание центральноазиатских горных хребтов, водных систем,  сделана попытка районирования этой части Азии, определения самого понятия «Центральная Азия». Основой для этой работы послужили как китайские источники, так и личные наблюдения В.П. Васильева.
Европейскую известность принесла В.П. Васильеву его монография «Буддизм. Его догматы и литература» [12. С. 287–294]. Опубликованная в 1857 г., она почти сразу же была переведена на немецкий и французский языки (в 1860 г. и в 1863 г.). По признанию европейских коллег, работа В.П. Васильева была самым высоким для того времени достижением в области буддологии. К этой востоковедной области относятся написанные В.П. Васильевым значительная часть «Буддийско-терминологического лексикона» (по санскрито-тибето-монгольским источникам) и работа «Материалы для обзора буддийской литературы по тибетским и монгольским источникам». По утверждению академика В.М. Алексеева, это были «многотомные и первоклассные материалы по исследованию буддизма» [16. С. 283]. Но они остались в рукописях, которые, к тому же, в силу нелепой случайности, оказались уничтоженными.
Академик С.Ф. Ольденбург в 1910 г. подчеркивал, что в изучении религии и философии буддизма В.П. Васильеву принадлежит одно из
 первых мест. Он же (и не только он) говорил о «неосуществленных начинаниях» ученого, который мог бы совершить в буддологии и тибетологии значительно больше, чем на самом деле.
В истории востоковедения В.П. Васильев остался прежде всего  китаистом. Его многогранная деятельность наложила отпечаток на все российское китаеведение во второй половине XIX в.  Научные исследования ученого являли  собой целый ряд новых качеств российской синологии: они имели монографический, авторский характер,  отличались обширнейшей источниковой базой, критическим подходом к источникам, толерантностью по отношению к «чужой» культуре, признанием ее самобытности и высоких достижений.
Представляется уместным привести мнение о В.П. Васильеве синолога Г.Г. Авенариуса. «Русская синология вправе гордиться тем, что В.П. Васильев, начавший свою научную работу 100 лет тому назад, когда в европейской литературе существовали лишь случайные опыты по освещению отдельных сторон жизни китайского государства, охватил весь цикл научных дисциплин, входящих в состав китаеведения, и благодаря своей научной прозорливости предусмотрел то, что мы сейчас видим и делаем на Дальнем Востоке»
 – писал Г.Г. Авенариус в статье «Памяти профессора-синолога Василия Павловича Васильева» в 1935 г. (она была опубликована в Харбине) [16. С. 320]. 
За годы своей многолетней педагогической деятельности В.П. Васильев воспитал немало востоковедов-синологов, ставших учеными, дипломатическими работниками.
Одним из них –  Сергей Михайлович Георгиевский (1851–1893). Но, будучи, учеником В.П. Васильева, С.М. Георгиевский расходился с учителем по целому ряду научных вопросов. Так, В.П. Васильев разделял идею автохтонного происхождения китайцев, С.М. Георгиевский же придерживался версии о появлении их в долине Хуанхэ из Центральной Азии. Первый считал конфуцианство тормозом для развития Китая, второй – двигателем прогресса. 
И в своих научных трудах, и публицистических статьях С.М. Георгиевский   выступал с резкой критикой европоцентризма – подхода к изучению Китая с позиций европейского превосходства, выстраивания цивилизаций по принципу «высшие – низшие, варварские». Однако, критикуя европоцентристов, С.М. Георгиевский при оценке реалий китайской жизни сам порой впадал в серьезные заблуждения, идеализируя, как в свое время Н.Я. Бичурин, эти реалии.
Сферой научных интересов С.М. Георгиевского была преимущественно история Китая. Его работы отличались  полнотой фактического материала, широкой источниковой базой, самостоятельным исследовательским подходом к рассматриваемым вопросам. И в этом плане             С.М. Георгиевский рассматривается как первый профессиональный историк Китая.
Учеником В.П. Васильева был и Алексей Осипович (Иосифович) Ивановский (1863–1903). Студентом ФВЯ он в 1884 г. удостоился            золотой медали за отличные успехи в учебе. После ее завершения в 1885 г. А.О. Ивановский был оставлен на факультете для «приготовления к профессорскому званию». Тема его магистерской диссертации – «Материалы для истории инородцев Юго-Западного Китая» (она была опубликована в 1888 г.). В следующем году А.О. Ивановский защитил докторскую диссертации. «Юньнаньские инородцы в период династий Юань, Мин и Дайцин». Однако звания экстраординарного профессора А.О. Ивановский, несмотря на успешную защиту докторской диссертации, не получил. Главным препятствием к этому званию послужило то, что он не был в Китае. Командировку в Китай сроком на два года               А.О. Ивановскому дали в 1889 г., и, вернувшись из нее, он активно включился в преподавательскую работу. Высокую оценку коллег получили два выпуска его « Маньчжурской хрестоматии» (1893 г. и 1895 г.). При этом отмечалась особая ценность приложения ко 2-му выпуску. Это был список присутственных мест и должностей Китая на маньчжурском, монгольском и китайском языках. Много занимался                  А.О. Ивановский редакторской работой. Он был редактором второго и третьего томов «Китайской хрестоматии» В.П. Васильева, оказал содействие публикации его статьи  «Анализ китайских иероглифов».
Как видно, А.О. Ивановский, как и его учитель, много сил и времени отдавал учебно-методическому обеспечению образовательного процесса на китайско-маньчжурском отделении ФВЯ.  В 1899 г. преданность ученого долгу и бескорыстному служению науке от имени всех сотрудников ФВЯ  была отмечена деканом Розеном в записке-ходатайстве ректору университета. В результате А.О. Ивановский стал ординарным профессором. 
В рассматриваемый период началась научная деятельность Алексея Ивановича Иванова (1878–1937). Первоначальный интерес молодого ученого – личность и деятельность реформатора средневекового Китая Ван-Ань-ши. Изучая его преобразования, А.И. Иванов впервые в отечественной литературе попытался показать, что  политическая борьба во времена Ван-Ань-ши была связана с изменениями в социально-экономических отношениях. Тем самым он вступал в полемику с некоторыми европейскими историками, утверждавшими, что социальной истории в Китае не существовало.
В 1907 г. А.И. Иванов издал книгу «Пекинское наречие» с описанием китайского разговорного языка (интерес к лингвистике сохранялся у А.И. Иванова и в дальнейшем – в 1930 г. вместе с Е.Д. Поливановым он написал работу «Грамматика современного китайского языка»). В 1913 г. он защитил диссертацию на степень доктора китайской словесности. Будучи экстраординарным профессором китайской и маньчжурской словесности, А.И. Иванов получил разрешение на чтение лекций и по японскому языку.
Среди научных публикаций А.И. Иванова в период до 1917 г. были работы по истории тангутского государства Сися. Их основу составляли письменные памятники, найденные в открытом П.К. Козловым городе Хара-Хото. Таким образом, А.И. Иванов стоял у истоков тангутоведения, которое в советское время было продолжено Н.А. Невским,                В.С. Колоколовым, Е.И. Кычановым. 
В 1937 г., А.И. Иванов – заведующий кафедрой японской филологии в Ленинградском университете был арестован по ложному обвинению и расстрелян.
Василий Михайлович Алексеев (1881–1951), как и А.И. Иванов (они учились на ФВЯ в одно то же время), по окончании учебы был оставлен на кафедре китайско-маньчжурской словесности для подготовки к профессорскому званию. Но предметом его интереса была не история, а литература Китая. Дважды до 1917 г. В.М. Алексеев побывал в научных командировках в Европе (Англии, Франции, Германии), в 1907–1909 гг. совершил путешествие по Северному Китаю. Занятия языком не мешали ученому следить за тем, что происходило вокруг. В письме к С.Ф. Ольденбургу он сообщал: «Первые три месяца все же усиленно слежу за современною жизнью Китая. Она меня сразила. Китай неузнаваем или будет таковым вскоре. Реформы ошеломляют народ… и поканчивают с рутиной в один миг…» [16. С. 299]. В 1912 г. В.М. Алексеев снова побывал в Китае. Во время своей первой поездки он собрал ценную коллекцию материалов по китайскому фольклору и народной живописи, во время второй – изучал заклинания, молитвы, находя их в лавках, храмах.
В 1910 г. В.М. Алексеев начал преподавательскую работу на ФВЯ, совмещая ее с работой в Азиатском музее, где он занимался обработкой собранных материалов. В эти же годы В.М. Алексеевым был составлен проект издания сначала «образцов китайской изящной прозы», затем – «образцов китайской поэзии». В дальнейшем проект предполагал издание монографических работ, посвященных отдельным философам, поэтам, писателям. Этот грандиозный план, который В.М. Алексеев подробно обсуждал с известным издателем М.В. Сабашниковым, не был осуществлен. Реализации его, скорее всего, помешала  Первая мировая война.
Разрабатывая проект публикации трудов китайских авторов,                В.М. Алексеев обратился к проблемам перевода. Уже тогда им был сформулирован ряд принципов перевода китайских литературных произведений: сохранять стиль подлинника, где возможно; при создании терминов непереводимым идеям следовать насущным принципам русского литературного языка и т.д. Теория перевода на русский язык произведений китайской художественной литературы – это проблема,  которой В.М. Алексеев много и плодотворно будет заниматься и в последующие периоды своей научной деятельности.
В конце XIX  в. большие надежды как синолог подавал Дмитрий Матвеевич Позднеев (1865–1937). Уже первая его статья, посвященная восстанию тайпинов в 1850–1860-х гг., написанная по китайским источникам и западной литературе, обратила на себя внимание китаеведов. В 1899 г. Д.М. Позднеев издал монографию по истории уйгуров, в основе которой была доработанная дипломная работа. В монографии он доказывал, что культура уйгуров имела тюркские корни. Но в дальнейшем, с 1907 г., Д.М. Позднеев отошел от китайской тематики, занялся Японией и довольно быстро стал известным ученым-японистом.
Синология в рассматриваемый период развивалась не только усилиями профессиональных ученых, но и трудами дипломатических работников. 
Одним из них был Иван Ильич Захаров (1814–1885). Многие годы он в качестве светского лица состоял в ПДМ, в 1849 г. участвовал как переводчик в переговорах начальника Азиатского департамента МИД Е.П. Ковалевского  с цинскими чиновниками, с 1851 г. был консулом в Кульдже. По воспоминаниям одного из современников, консул И.И. Захаров пользовался «заслуженною известностью… ученого-синолога… превосходно знал китайский, а в особенности маньчжурский и владел ими в совершенстве» [16. С. 327]. И.И. Захаров, кроме того, обладал глубокими познаниями в географии и этнографии цинского Китая. В этом убеждались многие путешественники, в разное время оказывавшиеся в Синьцзяне, – Ч.Ч. Валиханов, Г.Н. Потанин, П.П. Семенов-Тян-Шанский.
         В пекинский период своей жизни И.И. Захаров написал ряд серьезных научных работ: «Историческое обозрение народонаселения Китая», «Поземельная собственность в Китае», «Хошоты в Хухуноре и отношения их к Китаю». Каждая из этих работ получила лестные отзывы весьма именитых рецензентов. Например, в отзыве на последнюю из названных выше статей, написанном по просьбе Азиатского департамента Д.С. Честным (архимандрит Аввакум) подчеркивалось: «Все сведения, собранные автором из разных книг китайских и маньчжурских, совершенно новы, потому что отдельно историею монгольских племен доселе никто еще не занимался» (в статье шла речь о хошотском, калмыцком, племени в Хухуноре, которое имело в своем подданстве тангутов (тибетцев) и постоянно беспокоило границы Китая) [16. С. 326].
В 1867–1903 гг. преподавателем китайского языка на ФВЯ был Дмитрий Алексеевич Пещуров (1833-1913). Защитив после окончания физико-математического факультета Петербургского университета магистерскую диссертацию на тему «Исследование движения малой планеты Фортуна», Д.А. Пещуров отправился в Пекин в составе ПДМ. В Пекине он занимался научными наблюдениями в метеорологической и магнитной обсерватории, построенной на территории миссии, и одновременно изучал китайский язык. Последнее обстоятельство существенно повлияло на  дальнейшую судьбу Д.А. Пещурова – он оказался на консульской службе в Тянцзине. По возвращении в Россию Д.А. Пещуров, оставаясь на службе в МИД, преподавал китайский язык на ФВЯ. При этом он активно занимался изданием китайских текстов для учебно-практических целей, составлением словаря. Подготовленный им китайско-русский словарь коллеги-китаисты считали очень удачным и полезным трудом.  
На рубеже веков появилась книга «Китайцы и их цивилизация», автором которой был И.Я. Коростовец – российский посланник в Китае. Двухтомный труд «Современный Китай» опубликовал еще один дипломатический работник – секретарь российского консульства в Цицикаре.
Китаеведческие работы дипломатических работников, отличаясь по своей научной глубине от трудов профессиональных синологов, тем не менее, вносили заметный вклад в отечественную китаистику. Кроме того, написанные людьми, знакомыми с Китаем  изнутри, они вызывали интерес не только у профессиональных востоковедов и, таким образом, способствовали распространению знаний о Китае в российском обществе.
Как видно, во второй половине XIX–начале ХХ вв. в изучении Китая обозначился ряд новых черт: расширилась тематика работ, появились оригинальные авторские исследовательские труды, углублялась тенденция к специализации в среде синологов. В то же время в китаеведении сохранялась устойчивая  традиция «синтетического» востоковеда-синолога, оставался высоким  удельный вес исследований филологического характера. Историками науки отмечается также отставание в изучении истории Китая от разработки истории других стран, несмотря на внимание к ней ряда ученых – В.П. Васильева, Д.М. Позднеева, С.М. Георгиевского. 
Так, в лекционном курсе Н.И. Веселовского по истории Востока Китай фигурировал лишь в историографическом обзоре.  В нем упоминалось только примерно о десятке лиц, писавших о Китае, причем без какого-либо критического анализа их работ. В курсе по истории Древнего Востока М.М. Хвостова, широко известного до 1917 г., вообще отсутствовали разделы по Китаю и Индии. Древний Восток понимался автором как начальная стадия общечеловеческой цивилизации, которую надо изучать на материалах Египта и Месопотамии.  Такой подход  М.М. Хвостов объяснял недостаточностью сведений о Китае, происхождении китайской цивилизации. 
Российское китаеведение с момента своего зарождения развивалось в тесной связи с маньчжуристикой. Практически все китаисты, начиная с И.К. Россохина, занимались изучением маньчжурских письменных памятников. Эта традиция продолжалась и в рассматриваемый период. 
В 1863 г. была опубликована составленная В.П. Васильевым «Маньчжурская хрестоматия». Особенность и ценность этой работы в том, что она была первым учебным пособием, которое включало в себя оригинальные маньчжурские тексты без китайской версии их перевода. Хрестоматия и маньчжурско-русский словарь (1866 г.) В.П. Васильева в течение многих лет были единственными пособиями для всех, кто начинал изучать маньчжурский язык.  В начале ХХ в. новую хрестоматию под названием «Опыт собрания образцов маньчжурской литературы» для студентов Восточного института составил А.М. Позднеев.
Значительным вкладом в российское маньчжуроведение стал «Полный маньчжурско-русский словарь»  И.И. Захарова (после выхода в отставку он начал преподавать маньчжурский язык на ФВЯ). Над составлением этого словаря И.И. Захаров работал более 20 лет. Словарь получил высокую оценку В.П. Васильева, который  в 1875 г. даже предложил присудить И.И. Захарову за этот труд степень доктора маньчжурской словесности. «Такого полного словаря, – подчеркивал он, – нет и в самом Китае, несмотря на то, что нынешняя династия так хлопотала по этой части для своего родного языка…» [16. С. 328]. Кроме словаря, И.И. Захаров издал еще и «Грамматику маньчжурского языка».
Новое явление в отечественной маньчжуристике – это оригинальные исследовательские работы по истории маньчжуров и их языку. В их ряду заметное место занимает уже упоминаемая работа В.П. Васильева «Сведения о маньчжурах во времена династий Юань и Мин» (1863 г.).
В начале XX в. опубликовал сначала несколько  статей, а затем и  монографию «Маньчжуры, их язык и письменность» выпускник Восточного института А.В. Гребенщиков. В них рассматривались проблемы происхождения маньчжуров, связь чжурчженского и маньчжурского языков, история маньчжурского алфавита и письменности.
Как видно, российские маньчжуроведы проявляли прежде всего интерес к изучению истории, культуры коренного населения Маньчжурии. И, таким образом, в их трудах раскрывалась заметная роль маньчжурского народа в формировании материальных и духовных основ дальневосточной цивилизации.
  
Изучение Монголии, Восточного Туркестана и Тибета

Основоположником монголоведения в России по праву считается Я.И. Шмидт. Традиции Я.И. Шмидта, О.М. Ковалевского во второй половине XIX–начале ХХ вв. продолжила целая плеяда ученых –                  К.Ф. Голстунский, А.М. Позднеев, В.Л. Котвич, Б.В. Владимирцов. 
Научным интересом Константина Федоровича Голстунского (1831–1899) были история, литература, система права западных монголов (ойратов) и калмыков.  Документы по истории и праву  К.Ф. Голстунский собирал уже во время студенческих практик, будучи студентом Казанского университета, в Саратовской, Астраханской, Ставропольской губерниях, а по окончании учебы – во время научных командировок в те же калмыцкие степи.
Изданные им «Монгольские законы 1640 г. …» представляли собой полный ойратский текст, его перевод и подробные авторские комментарии.  Крупной и особо значимой работой в научном наследии К.Ф. Голстунского является также и составленный им «Монгольско-русский словарь» (1893–1895 гг.), в котором были учтены и калмыцкая лексика, и буддийская терминология.
 Алексей Матвеевич Позднеев (1851–1920) – ученик К.Ф. Голстунского, автор 122 опубликованных работ, из которых 17 – высоконаучные монографии. Он неоднократно бывал в научных командировках в Монголии, Бурятии, Калмыкии. А.М. Позднеев внес большой вклад в создание фонда монгольских рукописей и ксилографов. Только для библиотеки Петербургского университета им было приобретено более 157 названий подобных раритетов. А.М. Позднеев был первым директором Восточного института во Владивостоке, а затем получил ответственный пост в Министерстве народного просвещения.
О широте научных интересов и огромной работоспособности ученого говорят уже сами названия его трудов: «Ургинские хутухты. Исторический очерк их прошлого и современного быта» «Образцы монгольской словесности» (1880 г.), «Города Северной Монголии» (1880 г.), «Монгольская летопись Эрдэниин Эрихэ» (1883 г.), «Очерк быта буддийских монастырей и буддийского духовенства в Монголии в связи с отношением сего последнего к народу (1887 г.), «Калмыцкая хрестоматия» (1896 г.), «Ойратско-русский словарь» и др. 
На основе собранного в Монголии в 1892–1893 гг. материала              А.М. Позднеев намеревался написать многотомную работу «Монголия и монголы»: дневники (1-ый и 2-ой тома), административное устройство и современная политика (3-ий  том), экономический строй (4-ый том), монгольский ламаизм (5-ый том), этнография, фольклор (6-ой том), генеалогия владетельных князей (7-ой том). В 1896–1898 гг. он написал три тома, два из них издал. Первый том труда А.М. Позднеева «Монголия и монголы» в 1908 г. был переведен на японский язык. Дальнейшей работе над проектом  помешала административная  занятость (с 1899 г. – на посту директора Восточного института, с 1903 г. – в Министерстве народного просвещения).
Будучи членом Совета при Министерстве народного просвещения, А.М. Позднеев принял активное участие в подготовке нового закона об управлении буддийскими монастырями в Забайкалье. Он был составлен на основе материалов возглавляемой им комиссии по обследованию всех монастырей Бурятии. Реализации планов комиссии помешали события 1917 г.
Владислав Людвигович Котвич (1872–1944) был родом из дворян Виленской губернии, с золотой медалью окончил гимназию в Вильно, затем ФВЯ. После окончания ФВЯ преподавал на нем монгольский, калмыцкий, маньчжурский языки, одновременно находясь на службе  в Министерстве финансов, в котором он сделал блестящую карьеру – в 1915 г. стал действительным статским советником.
В.Л. Котвич – автор 150 научных трудов. Тематически они относились к  алтаистике, калмыковедению, монголоведению. Главный труд В.Л. Котвича – монография «Русские архивные документы по отношениям с ойратами в XVII–XVIII вв.». В нем давалась разносторонняя характеристика монгольских, маньчжурских, китайских письменных источников по истории ойратов. 
Научный интерес Цыбена Жамцарановича Жамцарано (1881–1942) лежал в области народного монгольского фольклора. Бурят по национальности, он, закончив ФВЯ, преподавал на нем монгольский язык. Ц.Ж. Жамцарано объездил всю Бурятию, неоднократно бывал в Монголии, занимаясь сбором сказок, былин, песен, записывал все, что относилось эпосу, шаманству. Часть материалов им совместно с А.Д. Рудневым была опубликована в книге «Образцы монгольской литературы» в 1908 г. В 1913 г. В 1914 г. и в 1918 г. вышли в свет три выпуска его собственных «Образцов народной словесности монгольских племен».
Ц.Ж. Жамцарано был одним из инициаторов создания в Петербурге издательства «Наран». В начале ХХ в. в Петербургском университете одновременно с Ц. Жамцарано обучались Г. Цыбиков, Б. Барадийн,    Н. Очиров. Тесное общение бурят и калмыков с русскими учеными, их совместная инициатива и сделали возможным открытие издательства «Наран» («Солнце»). Оно выпускало литературу на монгольском и ойратском языках – сборник бурятских сказок, загадок и пословиц «Буриадхурь» (под ред. Ц. Жамцарано), калмыцкий эпос «Джангар» (в этом издании активное участие принимал В.Л. Котвич) и др.
В советское время Ц.Ж. Жамцарано проявил себя не только как ученый, но и как общественный, государственный деятель. В 1917–1918 гг. он был членом бурятского национального комитета, его председателем, комиссаром по национальным делам Забайкальской области. В 1921–1932 гг. занимал различные руководящие должности в Монгольской народной республике. В 1932–1937 гг. работал в Институте востоковедения АН СССР, продолжая исследования по монгольскому эпосу, литературе («Монгольские летописи XVII в.», «Образцы народной словесности монгольских племен. Тексты», т.11, вып.1, 2 и др.). Ц.Ж. Жамцарано была присвоена ученая степень доктора филологических наук, его избрали членом-корреспондентом АН СССР. В 1937 г. Ц.Ж. Жамцарано арестовали по обвинению в создании в Ленинграде контрреволюционного центра с целью «свержения советской власти в Бурят-Монголии, ликвидации советского влияния в Монгольской республике». По некоторым данным, он умер в 1942 г. в одной из тюрем НКВД. В 1956 г. Ц.Ж. Жамцарано был реабилитирован [25].
Борис Владимирович Владимирцов (1884–1931) считается основоположником советского монголоведения. Он окончил ФВЯ, где был учеником В.Л. Котвича, в дальнейшем преподавал монгольский язык и одновременно работал в Азиатском музее. В Музее Б.В. Владимирцов занимался разбором и описанием монгольских книг и рукописей. В 1911–1915 гг. он неоднократно выезжал с научными целями в Монголи. В Петербург он вернулся с материалами по монгольским говорам и наречиям, монгольскому эпосу, шаманизму, буддизму, а также с большой коллекцией монгольских и ойратских книг. В 1913 г. Б.В. Владимирцову была предоставлена командировка во Францию, где он не только работал в библиотеках, архивах, но и слушал лекции крупнейших востоковедов.
 Тематика трудов Б.В. Владимирцова разнообразна: монгольская филология, северный буддизм, сравнительно-историческое языкознание. Среди его публикаций дореволюционного периода выделяется работа «Турецкие элементы в монгольском языке». Это был первый в России труд о взаимоотношениях монгольского языка с тюркскими языками. Им Б.В. Владимирцов восстанавливал традиции Я.И. Шмидта,            О.М. Ковалевского, которые стремились увязать монголоведение с тибетологией и тюркологией. В советское время Б.В. Владимирцов продолжал исследования по направлениям, которые обозначились еще до 1917 г. В 1929 г. он был избран действительным членом Академии наук СССР. В научном наследии Б.В.  Владимирцова насчитывается 69 публикаций.
Российское монголоведение за 100 лет своего существования сумело достичь высокого научного уровня. Он был присущ большинству переводов, осуществленных отечественными учеными. Грамматики, словари, составленные ими, и сегодня не потеряли своей научной ценности. Исследовательские работы российских монголоведов отличались тематическим разнообразием, и были весомым  вкладом в разработку проблем истории, культуры, в том числе и фольклора, языков монгольских народов, некоторые из них имели европейскую известность и признание.
В сфере научных интересов ученых во второй половине XIX в.  оказался Восточный Туркестан – Синьцзян. Во многом он определялся присоединением к России Средней Азии, обострением российско-британского соперничества в этом регионе. 
Начало историко-археологическому изучению края было положено Николаем Федоровичем Петровским (1837–1908), который в течение 21 года (1882–1903) занимал должность российского консула в Кашгаре. Несмотря на занятость по службе, Н.Ф. Петровский занимался археологическими, историческими изысканиями. Им было собрано  значительное количество древних книг, рукописей, монет, ювелирно-скульптурных предметов и изделий. Коллекция формировалась из предметов, обнаруживаемых во время археологических раскопок, а также из приобретений. Многое из найденного Н.Ф. Петровский пересылал в Петербург. Благодаря ему российские востоковеды получили в качестве материалов для своих исследований редкие, в том числе уникальные тексты на согдийском, тохарском и других древних языках, распространенных на территории Центральной Азии в IV–X вв.
В конце XIX в.  в особую область в мировой тюркологии  выделилось изучение древнетюркской письменности. Начало этому было положено находками Н.М. Ядринцева и Д.А Клеменца. В 1889 г. в долине реки Орхон (Северная Монголи) они обнаружили на камнях (погребальных стелах, щитах) двуязычные надписи, сделанные иероглифами и рунами (руны – особая система письменности, присущая германским, ряду тюркских, монгольских народов, восходящая еще к древнейшей арамейской письменности). 
Расшифровкой найденных рунических надписей занялись ученые разных стран. Большой вклад в разрешение этой научной проблемы внес В.В. Радлов.

Василий Васильевич (Фридрих Вильгельм) Радлов (1833–1918) родился в Германии. Образование получил там же. В университетах Берлина, Галле он слушал лекции выдающихся лингвистов того времени (Вильгельма фон Гумбольдта, Августа Фридриха Потта, Франца Боппа), под влиянием которых складывалось его понимание задач лингвистики. В 1858 г. В.В. Радлов приехал в Россию. Ко времени орхонских находок он уже был известным ученым – автором серьезных работ по фонетике «северных» тюркских языков и наречий. Ему принадлежало первое систематизированное изложение истории уйгуров древности и в раннее  средневековье (1891 г.). В той или иной форме он опубликовал все известные в то время древнетюркские рунические надписи.

В.В. Радлов в 1894 г. представил в Академию наук свой вариант перевода орхонских надписей (со ссылкой на открытие финского ученого Томсена, нашедшего ключ к дешифровке надписей). Выводы               В.В. Радлова были однозначными: найденные рунические письмена принадлежали тюркским племенам, предкам уйгуров. В последующие годы В.В. Радлов издал три выпуска «Древнетюркских надписей Монголии», опубликовал ряд статей, содержащих дешифровку различных уйгурских текстов. 
За орхонскими находками, послужившими толчком к стремительному развитию тюркологии, последовали не менее важные открытия в Восточном Туркестане. В конце XIX–начале ХХ вв. туда были снаряжены экспедиции Д.А. Клеменца (1898 г.), М.М. Березовского (1906–1907 гг.), С.Ф. Ольденбурга (1909–1910 гг., 1914–1915 гг.), С.Е. Малова (1913–1915 гг.). В ходе этих экспедиций было найдено большое количество памятников материальной и письменной культуры народов этого региона.
Так, первые уйгурские тексты из Восточного Туркестана доставила экспедиция Д.А. Клеменца. С.Е. Малову удалось обнаружить деловые бумаги древних тюрков, рукописный список сутры «Алтун ярук» выдающегося уйгурского литератора Сынгку Шели-тутунга.
Большой научный резонанс имела экспедиция С.Ф. Ольденбурга в Дуньхуан в 1914–1915 гг. В пещерах  вблизи Дуньхуана с IV в. находился буддийский монастырь. В них были обнаружены скульптуры, фрески.  Памятники письменности, которые удалось выявить экспедиции С.Ф. Ольденбурга, составили одно из самых крупных собраний в мире. Они представляли собой ценнейший источник для изучения китайской, индийской, иранской, тибетской, тюркской средневековой философии и филологии.
Научные экспедиции, исследования российских ученых, связанные с открытием памятников рунической письменности в Монголии и Восточном Туркестане, имели большое значение. Они расширяли и углубляли представления ученых об этнической истории Центральной Азии, роли в ней уйгуров. Они были также вкладом в изучение раннесредневековой литературы уйгуров, до этого времени известной только по пересказам.
Признанием научных заслуг российских ученых стало учреждение международной ассоциации для изучения Cредней и Восточной Азии  с центром в Петербурге. В России же с 1903 г. стал действовать Русский комитет для изучения Средней и Восточной Азии. Научное руководство комитетом осуществлял В.В. Радлов, секретарями его были В.В. Бартольд, Л.Я. Штернберг.
Еще одна окраинная территория Китая,       которая интересовала российских ученых (и не только их), – Тибет. В рассматриваемый период этот интерес подогревался, помимо всего прочего, и политическими расчетами. Особую активность в этом регионе проявляла Англия. Англичанами велись настойчивые поиски пути в Лхасу. Под видом паломников ими  засылались туда индийцы.
Опыт англичан был использован и россиянами. В 1899–1902 гг. под видом паломника в Тибете побывал  Г.Ц. Цыбиков (1873–1930) [10]. Он посетил Лхасу, несколько монастырей, сделал там фотографические снимки, приобрел книги по языку, истории, этнографии, географии Тибета. О результатах своего путешествия Г.Ц. Цыбиков докладывал в РГО (оно выделяло средства на эту командировку), которое присудило ему премию имени Н.М. Пржевальского и даже выбило в его честь медаль с надписью «За блестящие результаты путешествия в Лхасу». Публикация книги «Буддист-паломник у святынь Тибета»,  написанной  Г.Ц. Цыбиковым на основе дневника (он вел его во время путешествия) состоялась в 1919 г.  Книга вызвала живой интерес и у европейских исследователей Тибета, т.к. для многих этот объект изучения в то время оставался недоступным.
В 1906–1907 гг. на северо-восточной окраине Тибета в монастыре Лаврана побывал Б.Б. Барадийн (1878–1937) [12. С. 102–105]. Результатом его командировки стала книга «Путешествие в Лавран» (1908 г.), а также привезенная им коллекция тибетских и монгольских книг (большей часть ксилографов), более 300 фотографических снимков. В книге были изложены непосредственные впечатления Б. Барадийна о поездки и разнообразные конкретные сведения о жизни монахов в монастыре Лавран.
Как видно, Г.Ц. Цыбиков, Б.Б. Барадийн прокладывали в российском тибетоведении новый путь – путь сочетания изучения Тибета на основе письменных памятников с полевыми исследованиями, наблюдением живой буддийской традиции. 
К началу ХХ в. относится зарождение интереса к Востоку, в том числе и к Тибету, у Николая Константиновича Рериха – художника, философа, писателя. На рубеже веков он занимался изучением славянских и угро-финских древностей, опубликовал несколько отчетов о проведенных археологических раскопках. В своем живописном творчестве Н.К. Рерих органично сочетал историю с искусством, создав в 1899–1904 гг. цикл архитектурно-исторических пейзажей ряда старинных русских городов (Пскова, Ростова Великого, Изборска и др.). В 1910 г.  Н.К. Рерих обратился к культурному наследию Востока, в котором он находил более человечные и гармоничные принципы, по сравнению с принципами западной цивилизации, и поэтому выступал за сближение Росси не только с Западом, но и с Востоком.

В 1920 г. Н.К. Рерих вместе с семьей переехал в США. В 1923–1925 гг. он осуществил трансгималайскую экспедицию. Ее цель – этнографическое, топографическое изучение Центральной Азии. Маршрут экспедиции проходил через Индию, Тибет, Монголию, причем большей частью - по труднодоступным территориям этих стран. Научные итоги путешествия нашли отражения в двух книгах – «Алтай-Гималаи, «Сердце Азии и Шамбала», опубликованные в 1927 г. и в 1930 г. Постоянной резиденцией Н.К. Рериха в 1930-х гг. стал Институт гималайских исследований (институт Урусвати). Вместе с женой - Еленой Ивановной Блаватской – Н.К. Рерих увлекался теософией (теософия – религиозно-мистическое учение о единении души с Богом и о возможности общения с потусторонним миром). Теософические проповеди составили содержание книг «Держава света», «Твердыня пламенная». Идеи Н.К. Рерих «Мир через культуру» были воплощены в Пакте его имени, который лег в основу международной конвенции о защите культурных ценностей при вооруженных конфликтах (1954 г.).
Сын Н.К. Рериха – Юрий Николаевич (1902–1960) – стал востоковедом с мировым именем. Сферой его научных изысканий был Тибет – его культура, языки.  До 1957 г. он возглавлял Институт гималайских исследований. Переехав в 1957 г. в СССР, работал в Институте востоковедения АН СССР, возглавляя  в нем сектор философии истории и религии.
Еще один сын Н.К. Рериха – Святослав Николаевич – художник с мировой известностью.

Российское японоведение

В истории дореволюционного японоведения, как правило, выделяют три этапа. Первый – это этап накопления знаний по истории, культуре, этнографии, языку Японии, эпизодических посещений Страны Восходящего Солнца российскими мореплавателями, дипломатами. Второй начался с установления дипломатических отношений между Россией и Японией. В этот период было положено и начало систематическому изучению Японии в России. Важнейшая задача его – подготовка кадров востоковедов-японоведов. Третий этап связан с открытием в Петербургском университете на ФВЯ кафедры японского языка и японской словесности  и Восточного института во Владивостоке. Деятельность этих вузов в значительной степени обеспечила подготовку кадров для дипломатических, военных структур, коммерческих фирм и предприятий, способствовала формированию костяка корпуса научных работников, которые достаточно быстро заявили о себе серьезными научными исследованиями.
У истоков российского японоведения стояли дипломаты.
В 1858 г. в Хакодате начало работу первое российское консульство в Японии. Его возглавил И.А. Гошкевич.

Иосиф Антонович Гошкевич (1814–1875) был очень образованным человеком. В течение 10 лет он находился в составе ПДМ. В Китае он овладел китайским, маньчжурским, монгольским, корейским языками. По возвращении из Китая работал в Азиатском департаменте МИД. Японский язык он начал изучать во время плавания на фрегате «Паллада», будучи переводчиком и советником у Е.В. Путятина. 

Пост консула в Хакодате   И.А. Гошкевич занимал 7 лет. За это время он собрал большую коллекцию японских книг. Коллекция содержала 1346 экземпляров ксилографов и старопечатных книг и представляла большую научную ценность. И.А. Гошкевич живо интересовался жизнью Японии, организовал при консульстве школу для обучения японцев  русскому языку. По его рекомендации в Россию на учебу было направлено шесть молодых японцев. По возвращении в Россию               И.А. Гошкевич опубликовал несколько научных статей, в том числе о корнях в японском языке. Но главный  труд дипломата-ученого – это «Большой японо-русский словарь» (1857 г.), благодаря которому его имя прочно вошло в историю отечественного японоведения. Словарь был основным пособием не для одного поколения российских студентов, ученых, дипломатических работников.
Василий Яковлевич Костылев (1848–1918) , будучи российским консулом в Нагасаки, написал «Очерки истории Японии». Основу  работы составили японские источники. В «Очерки» были включены переводы некоторых японских сочинений по истории, в том числе полностью текст кодекса Токугава (1616 г.). История Японии прослеживалась в «Очерках» с заселения Японских островов пришельцами с юга Корейского полуострова до 1869 г. Оставив дипломатическую службу и перейдя на преподавательскую работу, В.Я. Костылев в 1910 г. составил русско-японский словарь, который ему удалось опубликовать  в 1914 г. Решающую роль в этом деле сыграл похвальный отзыв Д.М. Позднеева.
В контексте развития второго этапа отечественного  японоведения достоин упоминания Л.И. Мечников – брат всемирно известного ученого-биолога, лауреата Нобелевской премии И.И. Мечникова. В 1873 г. в Токио была основана школа иностранных языков с пятью отделениями, в том числе и с русским. Л.И. Мечников преподавал в этой школе. Он овладел японским языком, много путешествуя по Японии, и написал 20 востоковедных работ. В 1883–1884 гг. газете «Русские ведомости» печатались его «Воспоминания о двухлетней службе в Японии». Значительная их часть посвящалась быту японцев, их нравам, верованиям.
Первым профессиональным ученым-японистом в России был           Д.М. Позднеев.

Дмитрий Матвеевич Позднеев начинал свою научную востоковедную карьеру как китаист. В Восточном институте он читал ряд курсов, связанных с Китаем, в том числе и курс по его истории. В 1900–1903 гг., находясь в Китае, Д.М. Позднеев составил экономическое обозрение торговых китайских портов. В 1905–1906 гг. он был директором Восточного института, сменив на этом посту брата, переведенного на службу в Петербург. Именно в это время он увлекся Японией и добился разрешения на научную командировку в Японию.

В Японии Д.М.. Позднеев поступил в школу японского языка для иностранцев в Иокагаме и, окончив ее, получил право на самостоятельное занятие научными изысканиями. В 1906–1910 гг. Д.М. Позднеев составил ряд учебных пособий. Особой популярностью у японистов пользовался его труд «Токухон, или Книга для чтения и практических упражнений в японском языке» (1-ая ее часть была опубликована в Японии  в 1907–1908 гг., 2-ая – чуть позднее). В Японии же Д.М. Позднеев в 1908 г. издал японо-русский словарь, который до 1950-х гг. оставался наиболее полным из изданных для русских читателей японских словарей. Д.М. Позднеев едва ли не первым в России начал заниматься методикой преподавания японского языка, написав ряд работ по этой тематике. По возвращении в Россию он работал в Практической восточной академии в Петербурге.

В советское время роль Д.М. Позднеева в японоведении стала менее заметной. Он почти перестал публиковаться. В 1917–1937 гг. он преподавал историю и экономику Японии и Китая в Ленинградском университете, военной академии им. М.В. Фрунзе в Москве. В 1937 г. Д.М. Позднеев был арестован по стандартному обвинению в контрреволюционной и шпионской деятельности и расстрелян.

Заметным явлением в японоведении начала XX в. стал «Самоучитель японского языка», опубликованный в 1913 г. Он был составлен преподавателем ФВЯ Куроно Есибуми при участии В.П. Панаева. С научной точки зрения «Самоучитель» – важнейший этап в разработке основ японского языка. По мнению специалистов, он выгодно отличался от подобных зарубежных учебных пособий.
Важнейшей составляющей молодого российского японоведения были переводы на русский язык трудов японских авторов по исторической тематике.  Их переводами занимались Д.М. Позднеев, Е.Г. Спальвин, Н.В. Кюнер и др. Самой значительной переводной работой               Д.М. Позднеева стали «Материалы по истории северной Японии и ее отношения к материку Азии и России». В основе этой работы ученого – сочинение японского автора с острова Хоккайдо. 
На переводах  произведений древней и средневековой художественной литературы Японии «специализировался» преподаватель Восточного института В.М. Мендрин. Предметом его особого внимания была литература, написанная на камбуне (камбун – это японский вариант древнекитайского письменного знака).
Большой интерес у российских японистов вызывали религиозные верования японцев. В начале ХХ в. конфессиональную картину страны исследовали одновременно несколько ученых. Причем каждый из них имел свою  предметную нишу. В.М. Мендрина интересовало японское конфуцианство, О.О. Розенберга привлекал японский буддизм,                 Н.А. Невский занимался преимущественно синтоизмом. О.О. Розенберг, Н.А. Невский, а также Е.Д. Поливанов,  относились к новому поколению востоковедов в Петербургском университете. Их объединяло стремление к исследованию сложных, по сравнению с предшественниками, проблем.
Оттон Оттонович Розенберг (1888–1919) в 1913–1918 гг. подготовил исследования, открывавшие, по признанию историков науки, новые пласты японской культуры: «Буддийские системы и теория дарм», «Введение в философию Васубандху» «Введение в изучение буддизма по японским и китайским источникам», «Проблемы буддийской философии» (последняя из них опубликована в 1918 г.) [12. С. 255–267]. Лекции, которые в январе 1917 г. по возвращении из  Японии О.О. Розенберг начал читать на ФВЯ, отражали, по воспоминаниям его коллег, не только его широкую эрудицию, но и творческий подход к проведению занятий, стремление разнообразить их форму, приобщить студентов к работе с источниками. Жизнь О.О. Розенберга оборвалась в 1919 г. – он скончался от брюшного тифа.
Проблемы языкознания оказались в центре внимания Евгения Дмитриевича Поливанова (1891–1938) [22] – «обычного гениального человека», по характеристике его современника В.Б. Шкловского.               Е.Д. Поливанов, окончив Смоленскую гимназию, продолжил образование в Петербурге, где получил два филологических образования – в Практической восточной академии по японскому разряду (1911 г.) и на историко-филологическом факультете университета (1912 г.). В 1914–1917 гг. Е.Д. Поливанов совершил две (по некоторым данным три) поездки в Японию. В Японии он занимался изучением японских диалектов. В Петрограде Е.Д. Поливанов был приглашен на должность приват-доцента по кафедре японского языка на ФВЯ, что противоречило традициям этого факультета – его преподавательские кадры, как правило, пополнялись за счет своих выпускников.
На ФВЯ Е.Д. Поливанов читал различные курсы, уделяя особое внимание вопросам фонетики и диалектологии. Результатом обработки экспедиционных японских материалов стала книга «Психофонические наблюдения над японскими диалектами». С Е.Д. Поливанова началось научная разработка задач теоретического и прикладного характера, возникающих при изучении японского языка. Он создал практическую транскрипцию японских слов, которая так и называется – поливановская – и  применяется по сей день. Он первым в мировой науке определил характер японского ударения, был создателем японской акцентологии, выдвинул гипотезу о родстве японского языка с австронезийскими, исследовал, как уже отмечалось,  японские диалекты. 
Из всех российских японистов Е.Д. Поливанов, наряду с Н.А. Невским и Н.И. Конрадом, – наиболее высоко оценивается в Японии. В 1976 г. в Токио был издан том его трудов «Нихонго кэнкю» («Исследования японского языка»).

Е.Д. Поливанов был лингвистом широкого профиля. Уже в советское время он занимался особенностями китайской фонетики, разработав фонетическую теорию, идеи которой впоследствии развивались другими учеными. В 1923 г. он выдвинул гипотезу о родстве корейского и алтайских языков (к такому же выводу, независимо от Е.Д. Поливанова, пришел Г.Й. Рамстедт, благодаря работам которого эта гипотеза получила признание). Е.Д. Поливанов стал одним из основоположников советской социолингвистики, изучающей язык как общественное явление. Именно он обосновал идею социальной диалектологии наряду с диалектологией территориальной. Он активно участвовал в языковом строительстве в СССР.
Проявил себя  Е.Д. Поливанов и в политической жизни. В 1917 г. он работал в отделе печати МИД Временного правительства. После прихода к власти большевиков был одним из двух заместителей наркома по иностранным делам Л.Д. Троцкого, участвовал в подготовке первоначального текста Брестского договора, занимался переводами и публикацией секретных договоров царского правительства с другими государствами. В дальнейшем был сотрудником Коммунистического Интернационала, работал в Ташкенте в законспирированном отделе по линии Синьцзяна и дунган, занимал ответственные посты в Туркестанской республике. В Средней Азии начал работу по языкам этого региона, опубликовал ряд работ по проблемам реформы графики некоторых тюркских языков. В 1926–1929 гг.         Е.Д. Поливанов работал в Москве, активно занимаясь научной деятельностью. В 1920-х гг. Е,Д. Поливанов выступил с критикой «нового учения» о языках Н.Я. Марра, поддержанного властями. В результате травли со стороны марристов вынужден был уехать в Среднюю Азию. В 1937 г. был арестован, доставлен в Москву, обвинен в  работе на иностранную разведку и расстрелян в 1938 г.

Как о серьезном и перспективном ученом заявил о себе в начале ХХ в. Сергей Григорьевич Елисеев (1889–1975). Он получил образование в Берлине, Токио. В Японии он был единственным иностранцем, получившим там высшее образование. В Петербургском университете С.Г. Елисеев с 1912 г. читал лекции по грамматике японского языка и истории японской литературы, занимался со студентами разговорным японским языком. Сферой его научной работы в этот период была история японской литературы. В 1918–1919 гг. С.Г. Елисеев работал в Азиатском музее, занимаясь описанием японского музыкального собрания. После освобождения из-под ареста в 1920 г. покинул Россию. Работал в Париже, США (Гарвардском университете), был членом корреспондентом Французской АН.

Николай Александрович Невский (1892–1937) после окончания с серебряной медалью Рыбинской гимназии поступил в Технологический институт в Петербурге, но вскоре перешел на ФВЯ, который и закончил в 1914 г. Его учителями были В.М. Алексеев и А.И. Иванов. Как подающего большие научные надежды Н.А. Невского в 1915 г. направили на двухгодичную стажировку в Японию, растянувшуюся на многие годы.

В Японии Н.А. Невский занимался изучением языка, этнографии айнов, коренного населения островов Рюкю, тайваньской коренной национальности цоу (Книга «Материалы по говорам языка  цоу», вышедшая в СССР в 1935 г., была единственной крупной прижизненной лингвистической публикацией Н.А. Невского). Его научные статьи публиковались в японской научной прессе. С 1925 г. Н.А. Невский начал заниматься расшифровкой тангутских рукописей, обнаруженных в Хара-Хото. В 1929 г. Н.А. Невский с женой японкой вернулся в СССР. Работал он в Ленинградском университете, Институте востоковедения, Эрмитаже. Публикаций о Японии у него у него в эти годы было не так много.  В 1935 г.              Н.А. Невский получил степень доктора наук (без защиты диссертации). В 1 937 г. его вместе с женой арестовали, обвинили в шпионаже в пользу Японии и почти сразу расстреляли. Реабилитировали Н.А. Невского в 1958 г. В 1962 г. ему была присуждена Ленинская премия за труд «Тангутская филология», изданный в 1960 г. на основе его сохранившихся материалов. В издании «Тангутской филологии» деятельное участие принял Н.И. Конрад. В 1978 г. увидела свет часть собранных Н.А. Невским материалов по языку, фольклору, этнографии населения островов Рюкю. Значительная же их часть  (словарь диалекта одного из островов Рюкю – Мияко – записи других рюкских диалектов, наброски исследований по их сравнительной фонетике и грамматике) остаются в рукописях.

Японисты начала XX в. обращались, хотя и редко, к исследованию проблем современной им Японии. В этом плане представляет интерес статья Н.И. Конрада «Современная начальная школа в Японии» (1913  г.). Николай Иосифович Конрад (1891–1970) – выпускник ФВЯ по китайско-японскому разряду, которого руководство факультета «прочило в корееведы», стал впоследствии выдающимся советским японоведом.

Н.И. Конрад, будучи уже членом-корреспондентом АН СССР, в 1938 г. был, как и многие другие японисты, арестован по стандартному обвинению и до 1941 г находился в заключении. После освобождения продолжил научную и преподавательскую деятельность.

Важным достижением  отечественного японоведения в дореволюционный период было создание широкой источниковой базы для развития этой отрасли востоковедения. Несмотря на серьезные трудности в этом деле, российские научные учреждения располагали значительными документальными фондами. Естественно, большая их часть находилась в Азиатском музее. Фонды АМ составляли коллекции и собрания книг российских дипломатов (И.А. Гошкевича, П.А. Дмитревского и др.), собрание книг цесаревича Николая, подаренное ему во время визита в Японию, книжная коллекция генерала К.Н. Посьета, материалы из Азиатского департамента МИД, пожертвования частных лиц.
Замечательное явление в японоведении – деятельность в Японии о. Николая (И.Д. Касаткина) (1836–1912). Его пастырская служба в Японии началась с открытием российского консульства в Хакодате, при котором он был священником. Библиотека И.А. Гошкевича и сам консул помогли о. Николаю изучить японский язык, верования, историю японского народа, проникнуться уважением к нему. При его активном участии были открыты православные церковь в Хакодате, миссия и кафедральный собор в Токио, училища, а затем семинария для подготовки священников из местного населения и даже женская семинария. Для учебных заведений переводились на японский язык богослужебные книги. Переводами занимался и сам о. Николай, который в 1880 г. был возведен в сан епископа. Православная миссия сыграла большую роль в пропаганде православия и русской культуры, способствовала становлению отношений взаимопонимания и взаимоуважения между двумя народами.
В целом российское японоведение, несмотря на свою молодость, за короткое время стало заметной и значимой областью отечественного востоковедения. Оно выдвинуло целый ряд  ученых,  научные труды которых имели пионерный характер – выходили на новую тематику, ставили и разрешали сложные проблемы в области лингвистики, религиозно-духовной жизни японцев, их истории и по своему уровню не уступали японистам других стран. 

Корееведение

На становление и развитие российского корееведения во второй половине XIX–начале XX вв., безусловно, сказывалось то, что в вузах империи не готовили профессиональных корееведов. Тем не менее, и эта область востоковедения сумела заявить о себе, т.к. потребность в людях, знающих корейский язык и страну, которая стала для России сопредельным государством, давала о себе знать.
Михаила Павловича Пуцилло, чиновника особых поручений при Приморском областном правлении, изучать корейский язык в 1860-х гг. заставила именно необходимость в нормальном общении с корейцами-эмигрантами, обустройством которых он занимался. Изучая с помощью самих корейцев язык, он одновременно занимался составлением словаря. Словарь «Опыт корейско-русского словаря» М.П. Пуцилло содержал 5,5 тыс. слов. В дальнейшем было опубликовано еще несколько подобных словарей, но они по объему уступали словарю М.М. Пуцилло.

При составлении своего словаря М.П. Пуцилло пользовался китайско-корейско-японским словарем английского миссионера Медгорста. Помогал ему кореец Н.М. Лян, который, прочитав китайский иероглиф, произносил слово по-корейски и демонстрировал корейское написание. Особенность составленного М.П. Пуцилло  не только в количестве слов, но и в том, что в него в него было включено много новых слов, особенно касающихся быта корейцев. Выполняя  служебные обязанности, М.П. Пуцилло оставил добрую память у корейцев своим внимательным и уважительным отношением к ним. При разрешении одной из многочисленных проблем, связанных с обустройством корейских эмигрантов, ему пришлось даже потратить свои личные средства. Поэтому не было случайным название одной из корейских деревень  в Приморском крае – Пуцилловка. После увольнения в отставку М.П. Пуцилло в качестве добровольца участвовал в сербской кампании, с 1878 г. служил Московском архиве МИД, занимался изучением  истории Сибири и Дальнего Востока, написал несколько статей («О сказаниях, относящихся до истории завоевания Сибири», «К вопросу о том, кто был Ермак Тимофеевич»).

Накоплению знаний о Корее способствовали переводы книг китайских и японских авторов, содержащие сведения о ней. Во второй половине XIX в. известностью пользовались переводы П.А. Дмитревского.
Павел Андреевич Дмитревский (1851–1899) был дипломатическим работником. Его служба проходила в различных городах Китая, а также в Сеуле, где он возглавлял российское представительство при корейском  короле. В 1884 г. П.А. Дмитревский опубликовал труд «Записки переводчика…». В основе своей он представлял перевод книги японского автора О. Кигоро с обширными сведениями о Корее. Но «Записки переводчика…» – это не обычный перевод. Авторские комментарии в нем в три раза превосходили текст оригинала. Работа П.А. Дмитревского оказалась очень полезной для его сослуживцев, ученых. П.А. Дмитревским был сделан и перевод китайского автора «Географическое описание Кореи», удостоенный золотой медали Русского географического  общества. Об этой книге говорили, что каждый будущий исследователь Кореи непременно должен будет ознакомиться с ней, суметь объяснить прошлое этой страны.
Кроме переводов, П.А. Дмитревский занимался еще и картографией. Им была составлена и отправлена в Азиатский департамент МИД  России карта Кореи с указанием всех источников, которые были использованы при ее разработке.
Оценка вклада П.А. Дмитревского в российское корееведение будет неполной без упоминания о собранной им богатейшей коллекции книг на русском, многих европейских и восточных языках. О корейской составляющей этой коллекции Д.М. Позднеев писал: «…Ведь такой коллекции книг, напр., по Корее, …нет во всем мире и даже в лучших библиотеках самой Кореи. Да и китайская его библиотека не из плохих» [16. С. 337]. Книжное собрание П.А. Дмитревского после его смерти пополнило фонды Азиатского музея, других востоковедных учреждений.
Значимое место в российском корееведении начала XX в. занял           3-томный труд М.А. Поджио, также дипломатического работника, «Описание Кореи». В написании этой работы участвовали такие известные ученые-востоковеды, как Д.М. Позднеев, В.Л. Котвич, Е.Г. Спальвин, Н.В. Кюнер. Корея в «Описании» была представлена в  различных плоскостях – исторической, географической, этнографической, культурной  и т.д.
Названной монографией не исчерпывается  перечень работ научно-исследовательского характера, появившихся в начале XX в. В ряду корееведов этого времени были П. Россов («Национальное самосознание корейцев»), Н.В. Кюнер («Статистико-географический очерк Кореи, ныне японского генерал-губернаторства Циосен»). Три издания выдержала книга В. Серошевского «Корея». В ней содержалась новая, по сравнению с предшествующими работами, информация по Корее. В частности в книгу были включены легенды, исторические предания, записанные самим автором. Но, раскрывая различные стороны жизни корейского народа, В. Серошевский, по мнению историков науки, игнорировал самобытность корейской культуры, считал ее производной от культуры Китая и Японии.
Таким образом, во второй половине XIX–начале ХХ вв., несмотря на менее выгодное, по сравнению с другими областями востоковедения, положение, корееведение в России состоялось, стало фактом научной – и не только ее – жизни.  В этом немалая заслуга прежде всего дипломатических работников, а также ученых-востоковедов, многопрофильная подготовка которых позволяла им заниматься и изучением Кореи.

Индология

В конце XIX–начале XX вв. в мировой науке происходит освобождение индологии как комплекса дисциплин  от индоевропеистики и превращение ее в   отдельную область востоковедения. Этот процесс коснулся и России.  Развитию российской индологии способствовало, помимо всего прочего, расширение культурных связей России с Индией.  В немалой степени оно было связано с открытием в 1900 г. в Бомбее российской дипломатической миссии во главе с Василием Осиповичем фон Клеммом. Консульство оказывало содействие в организации поездок в Индию русских ученых, представителей мира искусства.
Обретением статуса автономной области востоковедения российская индология обязана, прежде всего,  выдающемуся отечественному ученому И.П. Минаеву.
Иван Павлович Минаев (1840–1890) получил образование на ФВЯ Петербургского университета, продолжил его в Европе у признанных корифеев санскритологии. Но он не пошел по пути абсолютного повторения их  традиций. 
В 1875 г. И.П. Минаев издал «Индийские сказки и легенды, собранные в Камаоне». Это был один из первых сборников индийского фольклора, опубликованных не только в России, но и в Европе. В конце 1870-х гг. вышла еще одна книга ученого –  «Очерки Цейлона и Индии. Из путевых записок русского». «Очерки» вызвали большой интерес и уже в 1880-х гг. считались библиографической редкостью. В связи с «Очерками» важно отметить два важных обстоятельства. Во-первых, это были не простые путевые заметки. В значительной части они представляли собой  исследования с тонкими наблюдениями и глубокими  выводами. Во-вторых, – и это самое главное – И.П. Минаев, будучи по образованию специалистом в области индийских языков и древностей, проявил в своих «Очерках» непосредственный интерес к описанию и анализу современности – системы английского управления в Индии, общественных отношений.
Интерес ученого к современности нашел отражение и в других его работах [7]. В периодической печати 1870–1880-х гг. регулярно появлялись статьи И.П. Минаева по афганскому вопросу, о положении в Северо-Западной Индии, о русской политике на Востоке, в том числе и в отношении к Индии. В 1880 г. И.П. Минаев был направлен военным министерством в командировку в  Западную Индию. Она не была случайной: политическая ситуация в Британской Индии была предметом особого внимания России в связи с событиями афганской войны. Докладная записка И.П. Минаева, составленная по результатам 5-месячной поездки, – это глубокий научный анализ ситуации в Индии. Азия пробуждается, но достаточно мощного для освобождения Индии от английского владычества в ней еще нет – таков был основной вывод ученого.
В 1885 г. И.П. Минаева снова отправили в командировку в Индию и Бирму с целью изучения общественных настроений в Индии, степени недовольства   индийского общества англичанами, его позиций по поводу англо-русского соперничества в Средней Азии. Несмотря на краткосрочность этой поездки, ученый дал блестящий и беспристрастный анализ ситуации в связи с поставленными перед ним задачами, предостерегая российские власти от авантюристических шагов в восточной политике.
Как видно, И.П. Минаев был убежден в том, что индология не должна замыкаться только на изучении прошлого. Об этом свидетельствовали не только работы ученого. Об этом он  со всей определенностью говорил в своей актовой речи в университете в 1884 г.: «Изучение Индии старой не должно заслонять научную и практическую важность жизненных явлений в современной Индии» [16. С. 401]. Об этом же он писал и в докладной записке в Военное министерство: «… именно теперь – потому что Восток переживает критические моменты своего исторического бытия – незнание всего того, что там совершается, должно необходимо иметь печальные последствия для России» [16. С. 401].
И.П. Минаев мечтал о подготовке специалистов по современной Индии. Но этого ему не удалось добиться. Не увенчались успехом и  неоднократные попытки, организовать в России преподавание новоиндийских языков. 
Таким образом, И.П. Минаев явно раздвигал рамки отечественной индологии. Она до тех пор складывалась в основном как санскритология, целью которой было  изучение памятников классической древней культуры Индии.
Центральной работой И.П. Минаева в 1880-х гг. стала его монография «Буддизм» (1887 г.). В предисловии к французскому переводу «Буддизма» выдающийся индолог Э. Сенар отмечал,  что И.П. Минаев лучше, чем кто-либо, вооружен глубоким знанием разнообразных источников «всякого происхождения»,  показал заботу об исторической окраске, «черты которой он постиг благодаря путешествиям по Индии и непосредственному общению с индийцами», независимость в  воззрениях «до некоторой резкости», внимательность «к сущности дела до пренебрежения к его форме» [16. С. 405]. Новизна  методов исследования, общей концепции И.П. Минаева, его критический подход к источникам и глубокий историзм отмечали и другие специалисты. В отличие от своих российских предшественников (В.П. Васильева и др.), которые занимались изучением буддизма по китайским, монгольским, тибетским источников с привлечением текстов на санскрите, И.П. Минаев исследовал южный буддизм, т.е. школу тхеравады (хинаяны). «Буддизм» И.П. Минаева, по мнению историков науки, прочно вписывал его имя в историю русской  буддологической школы и мировой буддологии.
И.П. Минаева как новое явление в индологии характеризуют и другие его работы. Так, книга «Старая Индия» посвящена «Хожению» А.Никитина и представляет собой блестящий комментарий ученого к сочинению русского купца. В российских архивах И.П. Минаев собирал документы о маршрутах дипломатов и купцов, направлявшихся в Индию в XVII в. То есть его как индолога интересовала и история русско-индийских контактов.
И.П. Минаев внес весомую лепту в создание источниковых фондов российской индологии. Во время своих поездок в Индию, на Цейлон он собрал большую коллекцию рукописей. Некоторые из привезенных им манускриптов уникальны. Большую ценность представляла и  его этнографическая коллекция.
Традиции  И.П. Минаева в изучении буддизма продолжили и развили его ученики  С.Ф. Ольденбург и Ф.И. Щербатской.
Сергей Федорович Ольденбург (1863–1934) – выдающийся российский востоковед [26]. Он был и ученым, и организатором науки, занимая в разное время должности декана ФВЯ, непременного секретаря АН, директора Азиатского музея, в 1930–1934 гг. – директора Института востоковедения АН СССР. В 1917 г. пришлось С.Ф. Ольденбургу побывать и на министерском посту – он возглавлял министерство народного просвещения во Временном правительстве. 
С.Ф. Ольденбурга всегда отличали активная жизненная позиция, высокие нравственные качества. Не каждому дано, отодвинув в сторону свою собственную карьеру, заняться изданием трудов учителя после его смерти. С.Ф. Ольденбург не только разобрал архив И.П. Минаева, но и подготовил к публикации несколько его работ. При непосредственном участии С.Ф. Ольденбурга удалось осуществить перевод на французский язык монографии И.П. Минаева «Буддизм». 
По инициативе С.Ф. Ольденбурга в российской Академии наук в 1897 г. основано знаменитое международное  издание «Библиотека Буддика» – собрание оригинальных и переводных буддийских текстов, редактором которого он и стал. Цель «Библиотеки Буддика» была отчасти схожа с той задачей, которую ставило перед собой «Общество», основанное в 1881 г. Т. Рис-Дэвидсом в Англии. Но если «Общество» Рис-Дэвидса концентрировало свое внимание на публикации канонических текстов южного буддизма, написанных в основном на палийских языках, то «Библиотека Буддика» – на публикации текстов северного буддизма. Последние сохранились на многих языках –  санскрите,  китайском тибетском, монгольском, уйгурском. И это обстоятельство значительно усложняло проблему перевода, интерпретации, публикации. 
К 1932 году, когда отмечалось 50-летие научно-общественной деятельности С.Ф. Ольденбурга, было опубликовано 26 томов, объединявших около сотни отдельных выпусков. «Весь этот громадный труд, который доставил нашей Академии заслуженную славу в странах азиатских, не менее чем в Европе, – говорил в своем юбилейном приветствии  С.Ф. Ольденбургу в 1932 г. академик Ф.И. Щербатской, – прошел при ближайшем участии С.Ф., ни один лист не вышел без его внимательной и даже иногда придирчивой корректуры» [12. С. 20].
Оказавшись в 1887–1889 гг. в научной командировке во Франции и Англии, С.Ф. Ольденбург много времени посвятил изучению рукописных фондов в Париже, Лондоне, Кембридже. Уже тогда его внимание привлекли проблемы возникновения и развития древнеиндийской народной повествовательной литературы, индийского фольклора, т.н.    «бродячие мотивы» в литературах Запада и Востока. Эта тематика и стала основной в его научном творчестве в последующие годы. В конце 1880–начале 1890-х гг. С.Ф. Ольденбург подготовил ряд статей по  индийскому фольклору, которые сразу же были переведены на английский, французский, голландский языки, что уже само по себе свидетельствовало об их научной значимости.
В 1896 г. С.Ф. Ольденбург опубликовал работу «Буддийские легенды». Ее новизна проявилась прежде всего в том, что социологический подход к буддизму был еще в то время необычным. А именно этот подход характеризовал исследование С.Ф. Ольденбурга. Он выдвинул идею о разграничении утонченных философских доктрин и массового религиозного сознания в буддийской культуре.
 Предметом внимания С.Ф. Ольденбурга стал и вопрос об использовании сюжетов восточного, древнеиндийского происхождения в сочинениях европейских авторов. В связи с этим он исследовал проблему транскрипции тех или сюжетов при переходе из одной культуры в другую. Причем ученым не ставилась цель доказательства заимствований  – проблему он рассматривал под углом зрения диалога культур. Выход С.Ф. Ольденбурга на эту проблему также говорит о новаторском характере его труда «Буддийские легенды».
«Буддийские легенды», организация издания «Библиотека Буддика, которое почти сразу стало центром международного сотрудничества ученых – индологов и буддологов, – сделали С.Ф. Ольденбурга заметной фигурой в отечественной и мировой индологии. В конце своей жизни С.Ф. Ольденбург состоял почетным членом двух наиболее авторитетных научных обществ – английского Королевского Азиатского общества и французского Азиатского общества в Париже, был почетным председателем общества изучения буддийской литературы в Гейдельберге, членом-корреспондентом Берлинской и Геттингенской академий, почетным членом Археологического института Индии, доктором Абердинского университета.  Академика С.Ф. Ольденбурга знали и поддерживали с ним контакты многие известные востоковеды мира – французские ученые О. Барт, Э Сенар, А. Фуше, английские – Т.В. Рис-Дэвидс, Ф.У. Томас, немецкие –  Г. Бюлер, Г.-Г. Якоби, Г. Людерс и др.
Федор Ипполитович Щербатской (1866–1942) [18] – автор двухтомного труда «Теория познания и логика по учению позднейших буддистов» (1903 г. и 1909 г.). Уже сам объект исследования говорил о его новизне. Но этим она не исчерпывалась. Ф.И. Щербатской новаторски подошел к переводу учебника логики (перевод составлял содержание           1-го тома): буддийским философским понятиям он искал эквивалентные понятия в терминологии философии своего времени. Благодаря исследованию Ф.И. Щербатского стало возможным говорить о целом периоде индийской культуры, когда буддизм соперничал с брахманизмом. Брахманизм, по убеждению ученого, нельзя понять без анализа буддийского влияния на него. Предметно исследуя влияние буддийской логики на классические системы индийской философии, включая брахманизм, Ф.И. Щербатской, в конечном счете, раскрыл неаристотелевский характер индийской логики. А это  означало, что аристотелева логика не является единственно возможной. Ф.И. Щербатской отказался от утвердившейся     в западноевропейской науке парадигмы, согласно которой  основу религиозной морали характеризуют три признака – наличие бога, учение о душе и свободе воли. Он показал, что эти три признака не применимы к буддизму, и, тем не менее, он является мировой религией [5].
Выводы Ф.И. Щербатского наносили решительный удар по европоцентризму и повлекли за собой изменения в теоретико-методологическом подходе к анализу религиозной жизни Востока.
В 1910–1917 гг. Ф.И. Щербатской задумал международный проект исследования основополагающего религиозно-философского памятника буддизма – «Энциклопедии Абхидкармы». Совместно со своим талантливым учеником О.О. Розенбергом он разработал трансрегиональный научно-исторический подход к процессу распространения буддизма из Индии в Центральную Азию и на Дальний Восток (Китай, Япония). Концентрированное выражение о складывающейся в России буддологической школы давала монография О.О. Розенберга «Проблемы буддийской философии» (1918 г.). Ее основные выводы: 1) буддизм как религия самобытен и не может изучаться ни по аналогии с христианством, ни как языческая религия; 2) структура и суть буддийской философии не позволяет изучать ее в соответствии с западноевропейским терминологическим аппаратом; 3) сущность буддийской религиозной доктрины раскрывается, прежде всего, в философских трактатах, а не в беседах и поучениях (сутрах); 4) в буддизме следует различать и выявлять на диахронном  историческом срезе два уровня религиозно-философскую традицию и народную религию. 
Как подчеркивает Т.В. Ермакова, современный исследователь становления и развития российской буддологии, О.О. Розенберг «совершил качественный переход от фрагментарных достижений своих предшественников к целостному теоретическому видению процесса становления буддийского религиозно-мировоззренческого комплекса» [12. С. 273].
Ф.И. Щербатской в своих емких теоретических монографиях «Центральная концепция буддизма…» (1923 г.) «Концепция буддийской нирваны» (1927 г.), опубликованных на английском языке, многое сделал для того, чтобы теоретический вклад О.О. Розенберга [23] стал достоянием и  западноевропейских буддологов. После их появления, а также публикации в 1923 г. перевода монографии О.О. Розенберга на немецкий язык религии Востока уже невозможно было научно исследовать с позиций европоцентризма, т.е. в контексте иудео-христианских традиций. 
В советское время Ф.И. Щербатской, как уже говорилось, продолжал исследование буддийской философии. Кроме двух названных выше работ, им была опубликована 2-томная «Буддийская логика». Он также много занимался переводами, обратился к живой буддийской традиции, к Тибету.
Позднее   труды  академика Ф.И. Щербатского в изучении индийской философии и буддизма отметит Д. Неру – выдающийся государственный и общественный деятель Индии.
Как видно, в XIX–начале XX вв. в России сложилась буддологическая школа, получившая мировое признание. Российские ученые рассматривали буддийскую философию как целостный мировоззренческий комплекс (О.М. Ковалевский, В.П. Васильев, И.П. Минаев). В центре их внимания находилась трансформация исходной индобуддийской традиции в северный буддизм (В.П. Васильев, О.О.Розенберг). Большое место в их исследованиях заняли такие темы, как популярная буддийская литература и иконография (С.Ф. Ольденбург), роль монастырей в организации религиозной жизни (Б. Барадийн, Г.Ц. Цыбиков, С.Ф. Ольденбург, О.О. Розенберг). Российские ученые своими трудами внесли существенный вклад в разработку методологии изучения письменного наследия буддийских религиозно-философских школ древности и средневековья (В.П. Васильев, И.П. Минаев, Ф.И. Щербатской). 
Глубокий интерес к буддизму у российских востоковедов, в том числе и у индологов, вполне объясним. Буддизм имел колоссальное значение для всей Центральной и Восточной Азии, т.е. регионов, находящихся в непосредственном и близком соседстве с Россией. По справедливому замечанию Ф.И. Щербатского, через буддизм и Индия становилась соседом России на всем протяжении нашей азиатской границы от Байкала до Нижней Волги.
В первые годы советской власти в Академии наук был создан Институт буддийской культуры. В нем под руководством Ф.И. Щербатского работали Е.Е. Обермиллер, А.И. Востриков, М.М. Тубянский. К концу 1930-х гг. русская школа буддологии была по существу ликвидирована. Часть ученых-буддологов подверглась репрессиям. Возрождение школы наметилось лишь в 1960-е гг.
Отечественная индология в начале ХХ в. не замыкалась только на буддизме. 
Этнографическим изучением Индии в этот период занимались А.М. и Л.А. Мерварты. Они были командированы в Индию для пополнения индийской коллекции Музея антропологии и этнографии его директором В.В. Радловым. В результате 4-летней экспедиции Мервартам удалось собрать значительную коллекцию предметов этнографического характера и сделать множество фотографий. Они также опубликовали ряд статей по быту, верованиям населения, традиционному индийскому театру, изучили местные разговорные индийские языки – тамильский, сингальский. 
Собранные материалы удалось переправить в Петроград только в 1923 г. Туда же в 1924 г. вернулись и Мерварты. Все это создавало хорошие возможности для развития индологии в СССР: Мерварты к этому времени уже были первоклассными специалистами. К тому же, они имели международные научные связи, признание в Индии. Азиатское общество в Бенгалии избрало А.М. Мерварта своим иностранным членом, отметив, таким образом, его плодотворную работу в качестве заведующего этнографическим отделом в Калькутте. В 1924 г. А.М. Мерварт организовал в Ленинграде преподавание тамильскогоязыка. В 1928 г. была опубликована его работа «Грамматика тамильского разговорного языка», основанная на передовых лингвистических идеях. Но в конце 1920-х гг. языковедческое направление в индологии в нашей стране прекратило свое существование. А.М. Мерварт и его жена в 1930 г. были арестованы по т.н. «академическому делу» (вместе с академиком С.Ф. Платоновым), обвинены в связях с иностранной разведкой.            А.М. Мерварт умер в лагере в 1932 г. Л.А. Мерварт после освобождения из заключения в 1940 г. вернулась к работе и впервые в СССР организовала изучение индонезийского языка.
В конце XIX–начале XX вв. начал свою деятельность на поприще индологии Александр Евгеньевич Снесарев [2]. Выпускник Академии Генерального штаба штабс-капитан А.Е. Снесарев вместе с подполковником А.А. Полозовым совершил путешествие в Индию через Памир. По возвращении из командировки А.Е. Снесарев опубликовал две статьи: «Индия, как   главный фактор в среднеазиатском вопросе», «Северо-индийский театр».

Андрей Евгеньевич Снесарев (1865–1937) – русский и советский военачальник, педагог, ученый-востоковед - родился в семье священника, окончил математический факультет Московского университета (1890 г.), Академию Генштаба (1899 г.). С 1899 г. – на военной службе в Туркестане. Занимался военно-географическим описанием Среднего Востока. Кроме упоминаемой поездки в Индию, был в командировках в Афганистане, Тибете, Кашгарии. С 1904 г. – работал в Генштабе и одновременно преподавал военную географию в военных училищах. Во время Первой мировой войны командовал полком, бригадой, дивизией, корпусом. После Октябрьской революции генерал-лейтенант, Георгиевский кавалер А.Е. Снесарев перешел на сторону большевиков. Во время гражданской войны он занимал командные должности в Красной армии. В 1919–1921 гг. – начальник академии Генштаба. Участвовал в создании Московского института востоковедения, в 1921–1930 гг. был его ректором и одновременно профессором в военно-воздушной и военно-политической военных академиях. В 1928 г. А.Е. Снесареву – первому из советских военачальников - присвоили звание Героя труда. В 1930 г. он был арестован и дважды приговаривался к расстрелу. По указу Сталина расстрел был заменен на 10 лет лагерного заключения.  В 1934 г.         А.Е. Снесарева  досрочно освободили. А.Е. Снесарев – автор целого ряда востоковедческих работ (кроме названных выше, таких, как «Физическая Индия», «Краткий очерк Памира», «Афганистан», «Этнографическая Индия»).

Складывание во второй половине ХIX–начале ХХ вв. отечественной индологии – большое достижение российского востоковедения. Имена ученых, представлявших ее, получили известность и за пределами России,  а их труды вошли в золотой фонд мировой индологии.
              
Вопросы и задания

1. Что нового появилось в российской синологии во второй половине XIX–начале XX вв.?
2. Сравните российское монголоведение второй половины XIX–начала XX вв. с монголоведением предшествующего периода: что их объединяет, что различает?
3. Почему на рубеже XIX–XX вв. в отечественном и мировом востоковедении заняла особое место тюркология?
4. Сформулируйте основные положения, характеризующие развитие отечественного японоведения в рассматриваемый период. 
5. Какая конкретика позволяет делать вывод о становлении  в России во второй половине XIX–начале XX вв. корееведения?
6. Каковы достижения российских ученых в области изучения буддизма?
7. Ознакомившись с деятельностью известных российских востоковедов, выявите объединявшие их деловые и личностные качества.

Заключение

Российское востоковедение в XVIII–начале ХХ вв. сложилось и развивалось как самостоятельная область научного знания, заняв при этом достойную нишу в мировой ориенталистике. Своим достижениям российское востоковедение, несомненно, обязано труду не одного поколения ученых. 
Развитие отечественного востоковедения определялось многими факторами, в том числе насущными задачами государственной политики, как внутренней, так и внешней. Несомненным мощным  стимулом этого развития было продвижение России на Восток, ее непосредственные близость и пограничное соседство со многими странами и регионами Востока, а также «Восток» внутри самой империи.
В методологическом плане востоковедение представляло собой конгломерат наук, внутренняя специализация в котором только намечалась. Дореволюционный востоковед, как правило, – это и лингвист, и историк, и литературовед, и политолог, и этнограф.  Эта нерасчлененность востоковедения, а она была присуща и всему мировому востоковедению, имела свои несомненные как положительные, так и негативные стороны.
В России в XVIII–начале ХХ вв. была создана достаточно разветвленная система востоковедных научных и образовательных учреждений, сформировались  богатейшие собрания восточных рукописей, книг, предметов материальной культуры. Таким образом, ученые-востоковеды имели для своих исследований  достаточно представительную источниковую базу.
Российское востоковедение дало немало имен ученых, труды которых имели мировую известность и были заметным вкладом в мировую ориенталистику: Н.Я. Бичурин, О.М. Ковалевский, В.П. Васильев, И.П. Минаев, Б.В. Владимирцов, Ф.И. Щербатской,  В.В. Радлов. Заметный след в нем оставили практические работники – сотрудники дипломатической, консульской службы, представители военного и финансового ведомств.
Предметом особого интереса российских востоковедов, в силу  как внутренних, так и внешнеполитических государственных задач, были народы Поволжья, Закавказья, Сибири, Дальнего Востока, Центральной Азии, Восточной Азии, Среднего Востока. С этим обстоятельством и связаны высокие  научные достижения ученых прежде всего в синологии, маньчжуроведении, монголоведении, тибетоведении, тюркологии, кавказоведении, буддологии. Зародившись в сравнительно более поздние сроки, уверенно заявили о себе в начале ХХ в. российские японоведение и корееведение.
Отечественное востоковедение было органичной и неотъемлемой частью мировой востоковедной науки. Среди известных востоковедов невозможно найти ни одного, кто не побывал бы  в научных командировках в странах Востока – объектах своего научного интереса, а также в Лондоне, Париже, Лейпциге и т.п. Многие российские ученые находились в постоянных научных контактах со своими европейскими коллегами. Немало трудов востоковедов России было переведено на европейские языки, становясь, таким образом, достоянием европейской научной общественности.
Одним из многочисленных свидетельств международного признания российского востоковедения стал III международный съезд востоковедов в Санкт-Петербурге в 1876 г. Примечательно в этом плане замечание декана ФВЯ Григорьева, участника II съезда: «Другие добивались, чтобы конгресс был у них и не добились, а мы вовсе не напрашивались, и нас предпочли» [16.С. 16].
Специфику отечественного дореволюционного востоковедения составляла его филолого-культурологическая направленность – преимущественное изучение текстов древности и средневековья. Социально-экономические процессы прошлого, проблемы современной жизни стран Востока были предметом интереса лишь немногих ученых. Сравнительно узким оставался географический диапазон востоковедных исследований. 
Главное качество российского востоковедения – его гуманистическое содержание. Свою миссию оно видело в налаживании  диалога культур. Болезнь европоцентризма не получила сколько-нибудь широкого распространения в отечественном востоковедном научном сообществе. Примечательно концептуальное по своей сути признание Д.М. Позднеева, сделанное им в частном письме одному из его близких: «Как Вы, вероятно, знаете, я – фанатик идеи изучения Востока. Я признаю это изучение безусловно необходимым для блага России. Идея эта меня кормила, будет кормить, как она способна прокормить и десятки тысяч других людей. Она необъятна по своей величине и грандиозна по будущему сближению восточной и западной культур, с каковым фактом нашим внукам придется считаться гораздо больше, и, может быть, больше, нежели нам» [16. С. 354]. Под заявлением Д.М. Позднеева могли бы подписаться многие, если не все, российские востоковеды. 

ХХХ
В.П. Васильев: «Без знания истории Востока разве мы можем вполне оценить историю человечества?... У нас думают, что, изучив историю Греции, Рима и новейших времен, мы знаем все; нет, мы знаем одну только половину человечества, другая скрыта от нас густой пеленой…» [14. С. 314–315].
О.О. Розенберг: «Если и действительно мы можем говорить о том, что Восток для нас загадка или тайна, – то единственно в том смысле, что мы его пока еще не понимаем… Раскрыть загадку – в этом состоит задача изучения Востока… Так называемая невозможность понять китайский или японский мир, таким образом, не что иное, как неумение сосредотачиваться на их ассоциациях, задерживая при этом свои привычные. Неумение вполне понятное, вполне простительное при настоящем положении науки об этих странах, но тем не менее лишь неумение, а отнюдь не какая-то таинственная преграда между духовным миром Европы и Востока. Загадочность Востока – это тайна неизвестного, а не тайна непостижимого» [12. С. 321–322].
В.М.  Алексеев: «Культурные миры требуют комплексного изучения… Востоковедение есть комплексная наука или, точнее, комплекс разных наук, изучающих восточные страны при помощи восточных текстов, – изучение этих стран без помощи восточных языков не есть востоковедение. Таким образом, востоковедение расшифровывается как наука Востока и Запада о Востоке, а не только наука одного лишь Запада о Востоке». 

                               Использованная литература

1. Алпатов В.М. Репрессированные японисты. Япония, 1989. Ежегодник. – М.: Наука, 1991.
2. Афганские уроки: выводы для будущего в сфере идейного наследия А.Е. Снесарева. – М.: Военный университет, Русский путь, 2003.
3. Бичурин Никита Яковлевич (1777–1853). – Портреты историков. Т. 4. – М.: Наука, 2004.
4. Бартольд В.В. История изучения Востока в Европе и России. Сочинения. Т. 9. – М., 1977.
5. Васильков Я.В. Встреча Востока и Запада в научной деятельности Ф.И. Щербатского. – Восток – Запад: Исследования. Переводы. Публикации.  Вып. 4. – М. 1989.
6. Вигасин А.А. Представления об Индии в Древней Руси. – Индия 1981–1982. Ежегодник. – М., 1983.
7. Вигасин А.А., И.П. Минаев и русская политика на Востоке в 80-е гг. XIX  в. // Восток. 1993. № 3.
         8. Васильев Л.С. История Востока: В 2 т. Т. 1: Учеб. по спец. «История». – М.: Высш. шк., 1998. –  Гл. I, II. 
9.  Воскресенский А.Д. Современное состояние и перспективы востоковедной школы МГИМО – Университета МИД России в контексте развития мирового комплексного регионоведения и российского востоковедения // Вестник МГУ. Серия 13. Востоковедение. 2005. № 1.
10. Доржиев Ж.Д., Кондратов А.М. Гомбожаб Цыбиков. – Иркутск, 1990.
11. Воецков Н.А. Великие путешественники. Биографический словарь. – СПб.: Азбука, 2000.
12. Ермакова Т.В. Буддийский мир глазами российских исследователей XIX–первой трети ХХ в. (Россия и сопредельные страны). – СПб.: Наука, 1998.
13. История России: Россия и Восток / Сост. Ю.А. Сандулов. – СПб.: Изд-во «Лексикон», 2002.
14. История отечественного востоковедения до сер. XIX в. / Ред. кол.: А.П. Базиянц и др.; АН СССР, Ин-т востоковедения. М. Наука, 1990.
15. Историография истории Древнего Востока: Иран, Средняя Азия, Индия, Китай  //  Под ред. проф. В.И. Кузищева. – СПб.:  Алтейя, 2002.
16. История отечественного востоковедения с середины XIX в. до 1917 г. / Под ред. А.А. Вигасина и др.; Рос. АН,  Ин-т востоковедения. – М.: Восточная литература РАН, 1997.
17. Иванова М.В. Из истории контактов России со странами Востока (XVII – нач. XX вв.): Уч. пособие. – Томск: Изд-во ТПУ, 2003.
18. Кальянов В.И. Академик Ф.И. Щербатской: его жизнь и деятельность. –  Индийская  культура и буддизм. –  М., 1972.
19. Кочешков Н.В. Восточный институт во Владивостоке (1899–1920-е гг.) и его профессора: Уч.-справочное пособие. Владивосток: Изд-во ДВГТУ, 1999.
20. Константинов В.М. На заре русско-японских отношений. Международные связи России в ХVII–ХVIII вв. (экономика, политика и культура): Сб. статей. М.: Изд-во Наука, 1996.
21. Леонтьева Г.А., Шорин П.А., Кобрин В.Б. Вспомогательные исторические дисциплины: Учеб. для студ. высш. учеб. заведений / Под ред. Г.А. Леонтьевой. – М.: Гуманит. изд. центр ВЛАДОС, 2000.
22. Ларцев В.Г. Евгений Дмитриевич Поливанов. Страницы жизни и деятельности. –  М., 1988.
23. Михайлова Ю.Д. Выдающийся буддолог О.О. Розенберг: 1988–1919 гг. // Проблемы Дальнего Востока. 1987. – № 3.
24. Назирова Н.Н. Центральная Азия в дореволюционном отечественном востоковедении. – М., 1992.
25. Решетов А.М. Наука и политика в судьбе Ц.Ж. Жамцарано // ORIENT: Альм.  Вып 2-3. – СПб., 1998.
26. Серебряков И.Д. Непременный секретарь АН академик Сергей Федорович Ольденбург // Новая и новейшая история. 1994. – № 1.
27. Скачков П.Е. История изучения Китая в России в  ХVII и ХVIII вв. (краткий очерк) – Международные связи России в ХVII и ХVIII вв. (экономика, политика и культура): Сб. статей. М.: Изд-во Наука, 1996.
 28. Черевко К.Е. Зарождение русско-японских отношений.  ХVII – ХIX века. – М.: Наука, 1999.

Учебное издание

Иванова  Маргарита  Викторовна

ИЗ ИСТОРИИ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ В РОССИИ
(XVIII в.–1917 г.)

Учебное пособие

Научный редактор                                                       Н.В. Трубникова

Редактор 

Компьютерная верстка                                                А.А. Перепелица

Дизайн обложки 

Подписано к печати                . Формат 60х84/16. Бумага «Снегурочка».
Печать XEROX. Усл.печ.л. 9,01. Уч.-изд.л. 8,16. 
Заказ       . Тираж          экз. 	
	Национальный исследовательский 
Томский политехнический университет
Система менеджмента качества
Томского политехнического университета сертифицирована
NATIONAL QUALITY ASSURANCE по стандарту ISO 9001:2008		
. 634050, г. Томск, пр. Ленина, 30
Тел./факс: 8(3822)56-35-35, www.tpu.ru